У меня есть своя версии «Тайны Эдвина Друда». Мне представляется, что Эдвин Друд жив. Знаменитая версия о том, что Эдвин Друд мёртв… «А ты как полагал?» — сказал Диккенс сыну. Но Диккенс любил врать. И он не был заинтересован в том, чтобы рассказывать правду об этом сюжете. Не могу простить королеве, что она не приняла Диккенса, он же собирался ей рассказать «Тайну». Мы бы теперь её знали.

Я сильно подозреваю, что Эдвин Друд жив, но изменился до неузнаваемости. И главный фокус, главный парадокс романа в том, что он ходит, как живой, среди героев, а его никто не узнаёт — вот это гениально. Понимаете, это было бы гениально. А предположить, что Елена Ландлес — это Дэчери,— это очень красивая идея,…

Башлачёв был очень талантливый человек, но совершенно мне не близкий. Истерика, самоподзавод в его стихах, пафос вместо мысли, слово очень часто его ведёт — всё это меня отвращает. Слово ведёт в том смысле, что мысли нет, а есть замечательная виртуозная игра. Я не очень понимаю то лирическое состояние, в котором его песни написаны. На мой взгляд, это состояние растерянности, в общем, такой русской растерянности, нежелания и невозможности сформулировать какие-то базовые вещи. Поэтому для меня Башлачёв — это скорее поэзия без мыслей. Я это не очень люблю. При том, что у него есть замечательные ранние вещи ещё до рока, например, такие как «Грибоедовский вальс». Начинал он, по-моему, с очень хороших…

Очень простой ответ. Помните, в английской семье мальчик не говорил до восьми лет и вдруг неожиданно сказал: «Кофе холодный». Ему говорят: «А почему ты раньше молчал?» Он говорит: «Раньше в доме всё было в порядке». Так и здесь.

Понимаете, хорошие стихи не вызывают желания их комментировать. Хорошие стихи вызывают желание их перечитывать, и даже анализировать их не надо. Когда-то Кушнер сказал Жолковскому: «Ты так хорошо пишешь прозу! Зачем ты разбираешь стихи?» Действительно, поэту всегда обидно, когда его чудеса, как в блестящих «Разборах» «Поэтика за чайным столом и другие разборы» Жолковского, выносятся неожиданно на всеобщее обозрение. Мы прячем эту механику, и вдруг нам Тынянов…

Почему же неизвестно? Во-первых, Живаго не философ. У него есть некоторые теоретические наброски, но все мысли, которые он высказывает, все его заветные идеи выложены, высказаны, изложены в романе. Там нет отрывков из его философских сочинений, но есть его обширные внутренние монологи. Кроме того, его философия отчасти совпадает с философией Николая Николаевича Веденяпина и его дяди (или родственника).

Павел Крусанов, но мне нравится у него не всё. Наиболее совершенной (и наиболее известной) его книгой мне представляется «Укус ангела». Но Павел Крусанов же не одинок в своём петербуржском неофундаментализме. То, что писал Хольм ван Зайчик (на 90 процентов это Вячеслав Михайлович Рыбаков), мне казалось гораздо более интересным и более изобретательным. Фантасты вообще всегда работают лучше.

Кстати, очень неожиданно для меня мне понравился купленный на вокзале при отъезде в Питер сборник «Фантастика — 2016», там лучшие фантастические рассказы этого года. Там превосходный рассказ Серёжи Лукьяненко «Только небо, только ветер…», доказывающий лишний раз, что какие бы иногда, на мой…

Опять тот случай, когда уважаю, но не люблю, потому что люблю я совсем другие тексты Чудакова. Люблю я его работы о «Евгении Онегине» и особенно, конечно, его книгу о мастерстве Чехова, как мне кажется, с одной (с остальными я не согласен), но очень богатой мыслью о том, что ощущение объёма, ощущение жизни у Чехова создаётся оттого, что у него деталь нефункциональна; деталь нужна не для того, чтобы пояснить авторский замысел, а как у него там сказано, «детали танцуют свой отдельный балет на фоне фабулы». Вот все говорят «чеховская деталь, чеховская деталь», а он как раз доказывает, что не в ней чеховская сила, а в том, что отдельно прописан фон жизни, а отдельно — фабула. Это достаточно сложная и…

Нет, не понимают, конечно. Но дело даже не в том, что они там играют словами и смыслами. Вот вам Нафта, пожалуйста, вот вам самоубийственность фашизма у Томаса Манна в «Волшебной горе». Кстати, мне многие пишут, что я обеднил смысл «Волшебной горы». Прочитайте другую лекцию о «Волшебной горе» на 15 минут — и обогатите её смысл.

Человек, который портит карму… Ну, чтобы не употреблять этого выражения… Я же, как вы знаете, не буддист и в карму не очень-то верю. Человек, который регулярно портит собственный характер, собственную душу враньём, «со скошенными от постоянного вранья глазами», как у Булгакова,— такой человек, конечно, укорачивает свою жизнь. И мне так страшно подумать о судьбе всех…

Георгий Эфрон — один из героев моего романа «Июнь», но там он очень сильно замаскирован, как и сестра его Аля, главная героиня этой книги. Я к Георгию Эфрону отношусь с глубочайшим состраданием. Так получилось, что действительно сложные существа, высокоорганизованные существа имеют затянувшееся детство. Он был инфантилен и жесток по-детски с матерью и отцом. Сестру он любил очень. Но он начал взрослеть после смерти матери быстро, и у него появилось сострадание, широта и доброта. Если бы вы знали, как я сочувствую Муру 1942 года, Муру в Ташкенте, который начал воровать, и его поймали на этом. И он имел мужество и честность описать это в дневнике и с потрясающей силой это пережить! Он вырос бы крупным…

Да нет, конечно, это не значит. Наоборот, понимаете, подавляющее большинство людей — вообще обыватели по духу своему, они хотят выживать, и ничего в этом нет греховного. Ну, мы просто в этом фильме Митты видим три типа художников. Мы видим революционного Искремаса. Видим очень глубокого, стихийного, природного авангардиста-немого, которого блистательно играет Олег Ефремов (он же, кстати, читает текст от автора). И видим, конечно, Леонова, который, строго говоря, не творец, а он, по Беньямину, именно «размножитель художественных ценностей», он кино показывает. Леонов — обыватель.

И вот вопрос: а что лучше — Искремас («искусство революции в массы») или вот этот вечный…

Конечно, «Зеркало для героя». Повесть Рыбаса далеко не имеет тех литературных достоинств, которые имел, да, великий сценарий Кожушаной. Я считаю и считал всегда, что остальным сценариям Кожушаной не очень повезло в реализации. Я никогда не любил фильм «Прорва» — при том, что покойный Иван Дыховичный, Царствие ему небесное, мне представлялся одарённым человеком и, главное, очень умным (скорее умным, чем одарённым), и актёром прекрасным. Просто я не люблю «Прорву», потому что я не люблю эстетизацию некоторых вещей. И слишком гламурная картина, как мне кажется. Хотя и Уте Лемпер там прекрасная. Да и вообще хорошее кино, просто оно не моё. Сценарий Кожушаной лучше фильма.

Мне нравились…

Понимаете, в чём дело? Лютая жесть там как раз мешает. Мне кажется, что в том и проблема этой вещи, что там жести больше, чем нужно, потому что оценить тонкость фабулы без неё очень трудно. А тонкость очень простая: люди совершают абсурдные действия во имя цели, которую мы не знаем. Мы можем её дорисовывать как угодно — и в конце нам вдруг говорят, что её нет. И это довольно новый взгляд на человеческую деятельность вообще. Таких текстов было много, но Сорокин написал один из самых интересных в этом смысле, потому что там история с этой отливкой клеща, обложенного маслом,— это, в общем, остроумно и элегантно. Другое дело, что там слишком много насилия и слишком много буквального, циничного страха, чтобы…

Насчёт «лучшие» я не знаю, но объяснить это я могу. Я не говорю, что Хармс был клиническим сумасшедшим. Я повторяю мысль Лидии Гинзбург о том, что у него были чрезвычайно развитые, чрезвычайно навязчивые обсессии. Но, конечно, Хармс потому и писал удачные детские стихи, что сознание его во многом было инфантильно. Инфантильно — не значит примитивно, но это значит, что детская жестокость, детское отсутствие предрассудков, детская остранение есть в его текстах. Ну, перечитайте его рассказ «Меня называют капуцином» и сопоставьте с детскими страшилками — и всё становится понятно. Или «Начало хорошего летнего дня». Или ту же «Старуху», которая у моих школьников вызывает всегда такой безумный…

Ну, это две разные вещи, в общем, и разный жанр абсолютно. «Сумму технологии», на мой взгляд, бессмысленно читать без «Суммы теологии», всё-таки Фома Аквинский — это для Лема очень важный предшественник и важный мыслитель. «Сумма технологии» — это интересная попытка такого католического мыслителя, каким Лем был безусловно, построить образ будущего. Он многое предугадал: миниатюризацию всего, огромную роль информации и социальных сетей, видимо, прекращение космической экспансии (там это угадано, и это печальный такой прогноз). В общем, «Сумма технологии» — это необходимое чтение для любого, кто хочет понять семидесятые годы.

В чём специфика этого времени? Я помню, что тогда в…

По моим ощущениям, наиболее адекватно экономический перелом воспел Юлий Дубов в «Варягах и ворюгах», и, конечно, прежде всего в «Большой пайке». Я вообще считаю, что Юлий Анатольевич Дубов — большой писатель. Ну, он друг мой. И мне очень грустно его отсутствие в России — прежде всего потому, что это был человек (ну, и остался, я же бываю в Лондоне), с которым я могу какие-то технические стороны литературы обсудить. Он их чувствует тоньше, чем многие. Большой писатель. И книги его полезны. Кстати, и последние его романы тоже, на мой взгляд, значительно превосходят многое из текущего литпроцесса.

Безусловно, веллеровский «Майор Звягин». Кстати, Веллер и Дубов — друзья и люди довольно близкие…

Острая социальная драма. Дело в том, что Рязанов вообще был очень умный. И мне, так сказать, даровано было счастье довольно регулярного в его последние годы общения с ним, разговоров с ним. Рязанов был вообще человек во многих отношениях удивительный. Я думаю, что его жена Эмма Валериановна многое могла бы порассказать. И думаю, что её мемуары нам приоткроют в Рязанове то, о чем мы и не догадываемся.

Во-первых, он был совершенно лишен чувства страха. Вот как-то этот порог болевой был у него чрезвычайно высок, его невозможно было напугать. Можно было вывести из себя, прежде всего необязательностью. Он очень любил, чтобы все работало как часы, в том числе на площадке. Он был человек…

Понимаете, примеров удачной междисциплинарности не так много. Пишущий биолог Дарем. Ну, наверное, пишущий философ и такой социальный мыслитель, если хотите, Лем (к тому же он и физику знал неплохо). Пишущий библиотекарь Борхес, очень широко знавший историю литературы. Ну, правда, получается такая немножко библиотечная, немножко мертворожденная литература, такая вавилонская библиотека, но есть люди, которые ставят его выше всех латиноамериканцев. Ради бога. И в общем немного, понимаете, немного примеров. Даже у Чана, мне кажется, все-таки многовато занудства.

Очень широко в свое время писали в Интернете о таинственно распространяемом романе Никиты Шервуда «Горечь», об…

Ну мало о чем он писал. Это реакция самозащиты. Набокову, который писал, что «в своей башенке из слоновой кости не спрячешься», Набокову хочется выглядеть независимым от времени. Но на самом деле Набоков — один из самых политизированных писателей своего времени. Вспомните «Истребление тиранов». Ну, конечно, одним смехом с тираном не сладишь, но тем не менее. Вспомните «Бледный огонь», в котором Набоков представлен в двух лицах — и несчастный Боткин, и довольно уравновешенный Шейд. Это два его лица — американский профессор и русский эмигрант, которые в «Пнине» так друг другу противопоставлены, а здесь между ними наблюдается синтез. Ведь Боткин — это фактически Пнин, но это и фактически…

Видите ли, есть такое стихотворение Некрасова «Демону».

Где ты, мой старый мучитель,
Демон бессонных ночей?
Сбился я с толку, учитель,
С братьей болтливой моей.

Понятно совершенно, что речь идет о стихах — «братия болтливая моя». А дело в том, что Некрасов написал там на полях: «Пояснить». Пояснить он не успел, поэтому нам приходится догадываться. «Что уж доволен ты мной?» — вот этот вот финал, это демоническая, сверхчеловеческая, во многом античеловеческая природа поэзии Лермонтова действительно привела Некрасова к созданию совершенно нового жанра — такой абсолютно мизогинической любовной лирики, таких мизантропических…

Гете прожил больше. Мы не знаем, что стало бы с Шиллером. Он эволюционировал. Мне кажется, что Шиллер как поэт и драматург бесконечно ярче, Гете интереснее как мыслитель и прозаик. Но я же по-немецки не читаю, я же в переводах все это знаю. Шиллер, конечно, и в «Валенштейне», и в «Марии Стюарт», и даже в последней пьесе про самозванца, по-моему, более интересный… «Разбойники» не нравятся мне, понятное дело, «Коварство и любовь» тоже, это детские произведения. Но в исторических своих произведениях… А «Заговор Фиеско», слушайте! Нет, он, мне кажется, как драматург он интереснее, чем Гете в «Фаусте». «Фауст» прежде всего поэма, все-таки. И потом мне кажется, что вообще Гете как лирик ему уступает. В…

Во-первых, кричит Сталкер. Это, по-моему, довольно очевидно. В этот момент мы смотрим на писателя со стены, и кто кричит, не понимаем… со спины. Во-вторых, летающие гайки — это их тоже бросает Сталкер. Мне кажется, все абсолютно в картине служит объяснением единственного феномена: у Сталкера родилась дочь, лишенная ног и наделенная парапсихологическими способностями. Для того чтобы объяснить себе этот факт, он выдумал все, связанное с Зоной, и, может быть, его выдумка стала работать. Может быть, его выдумка стала такой божественно справедливой.

Это конфликт, главным образом, вокруг статей Солженицына типа «Образованщина» и «Наши плюралисты» и гениальной, на мой взгляд, полемической реплике Синявского «Чтение в сердцах». Мне ужасно нравится её название, потому что «чтение в сердцах» — это одновременно попытка рентгеновским оком проницать сущность собеседника, и одновременно озлобленное, пристрастное чтение. «Солженицын эволюционирует и необязательно по направлению к небу»,— сформулировал Синявский в 1974 году. В открытом письме Солженицыну он пишет: «Не стал бы я блажить, если бы это не вводило людей во многие соблазны». Речь идет именно об этих двух твердынях 70-х годов: лагере Сахарова и лагере…

Это такой культ сложности, переусложненности, возвращения к элитарной литературе, ищущей сложные приемы. Понимаете, почему, скажем, «Infinite Jest» Дэвида Фостера Уоллеса мне представляется, с одной стороны, замечательным текстом, а с другой — все-таки художественным поражением? Потому что с одной стороны эта книга сделала фактом такое вот переусложненное сознание модерниста, когда, чтобы описать качение болта по полу, приводится физическая формула этого движения. Масса ассоциаций всплывающих, дикое многословие: для того чтобы просто описать жест поднятия ракетки, тратится страница. Это фиксирует такой тип сознания.

Это тип сознания человека, живущего в эпоху…

Не Некрасов считается русским Бодлером, а я впервые написал о том (и это мнение далеко не стало общепринятым, многие бурно возражали), что Некрасов и Бодлер — не просто ровесники, но в некотором смысле двойники в освоении эстетики безобразного. Тогда же я написал о том, что, с моей точки зрения, Некрасову очень сильно мешал (и всем русским литераторам) социальный подтекст. Как сказано у Аронова: «Когда нас Сталин отвлекал от ужаса существования». Идея о том, что Некрасов мог бы достичь больших формальных высот или экзистенциальных глубин, если бы его не отвлекала постоянная борьба с цензурой, самодержавием, контрреформаторством и шпионажем, доносительством,— мне кажется, это…

Нет, ребенок трикстера — это как сын Одиссея Телемак, это такая фигура фаустианского свойства. Во всяком случае, он задумчив, меланхоличен, и у него чаще всего не получается то, что так легко получалось у радостного и в каком-то смысле авантюрного папы. Наоборот, сын трикстера, как правило, задумывается о последствиях, он не может быть странствующим мыслителем и становится одиноким профессионалом. В жизни, во всяком случае, почти всегда бывает так. Большинство трикстеров-шестидесятников, которых я знал, породили мрачных восьмидесятников. Это довольно распространенная практика.

Как сказать… «Большевиков» я давно не перечитывал, «Так победим!», я думаю, никакой особенной актуальности не имеет, а «Синие кони на красной траве» — революционный этюд. Не знаю, сохраняет ли эта вещь какую-то актуальность. Понимаете, Шатров — это замечательный писатель времен полугласности (даже не гласности), когда о много говорить не позволено. Например, о том, что Ленин по вопросу о Брестском мире был в меньшинстве. Но говорить об актуальности Шатрова как драматурга сегодня можно только как о форме некоторых произведений. Но это, скорее, заслуга Марка Захарова: поставить пьесу как диспут. Такой диспут сегодня был бы актуален, как в «Диктатуре совести», например. Хотя «Диктатура…

Во-первых, там писатель кончает с собой. В этом, собственно, и заключается кризис. А почему — мы не знаем. Мы знаем, что писатель разуверился в себе и в боге, писатель не может больше работать. Депардье играет именно человека, находящегося в экзистенциальном тупике, а Полански играет такого ангела, странного ангела, такого ангела-бюрократа. И вообще мне этот фильм — «Простая формальность» — бесконечно симпатичен тем, что в конце они приезжают в этот роскошный сад, и писатель получает свой рай вместо своего земного ада. В общем, какой-то очень щемящей нотой заканчивается картина, и глубочайшим состраданием к профессии наполнена она. Торнаторе все-таки очень литературный режиссер, и я люблю…

Да понимаете, мировая литература веков двадцать бьется над разрешением вашей задачи, но я могу примерно три способа подсказать. Один, кстати, грешным делом, в интервью со мной предложил Франк Тилье, который с удивительной открытостью рассказывает о своих ноу-хау: примерно во второй трети романа исходная задачка, исходная фабульная (условно говоря, детективная) проблема должна разрешиться и обнажить находящуюся под ней другую. Он говорил: «Как мы можем, современные мастера детектива, победить главного врага — читателя, заглядывающего в конец? Выбор очень простой: читатель, заглянувший в конец, должен просто ничего не понять». Исходная задача — первое убийство или…

Замечательную лекцию о Писемском прочел Аркадий Рух, мой петербургский друг и коллега. Вот он как раз специально под это дело прочел «Тысячу душ» и «Тюфяка», и вообще с ним есть о чем поговорить. Писемского — видимо, по сходству фамилий — неоправданно любил Писарев, считая, что именно Писемский с его кондовым реализмом лучше способствует переменам, нежели Щедрин с его сатирой, которую он называл «цветами невинного юмора». Мне Писемский всегда казался первоклассным, типа Лескова, мастером, но все-таки «Масонов» и «Взбаламученное море», и «Тысячу душ» мне всегда читать было скучновато. Это, мне кажется, слишком бытовая литература, но, конечно, Писемский талантливый писатель. Если…

Конечно, существует. Я больше вам скажу: именно духовность атеиста мне представляется абсолютно бескорыстной, потому что она такая самурайская: служение ради служения. Конечно, в этом есть, как и во всяком самурайстве, определенная жесткость, определенная унылость, потому что такое служба без награды, что такое невзаимная любовь? Что такое духовность, когда вы бога не представляете себе? Это такое, в общем, как говорил Лев Аннинский, довольно онаническое занятие. Такая духовность в одиночестве, когда вы себя полагаете единственным носителем духовности и не верите, что где-то есть господь, вас опекающий. Но я это уважаю тем не менее. И потом, понимаете, для того чтобы хорошо себя вести,…

Я вообще считаю, что Советский Союз при тех или иных усилиях с разных сторон можно было бы и сохранить — опять-таки, в той или иной форме. Но я знаю, какую реакцию вызывает эта мысль.

Впрочем, сейчас любая мысль вызывает реакцию. И более того, постоянные фейсбучные споры (назовем это мягко) — это тоже одна из форм ликвидации философии. Потому что когда каждый имеет право слова, и каждое высказывание превращается в повод для бессмысленного и беспощадного флуда, о какой мысли можно говорить в этих условиях?

Но возвращаясь к теме СССР. Конечно, Советский Союз погиб потому, что в нем врали. И потому, что Россия, будучи слабым звеном в мировой цепи, оказавшись единственным местом, где…

Чему ж завидовать? Я думаю, что Ахматова как поэт была гораздо лучше Есенина, гораздо оригинальнее Есенина, в каком-то смысле просто талантливее. У меня есть такое стойкое ощущение, что Ахматова оценивала Есенина как раз вполне адекватно. Она, во-первых, не говорила о нем ничего унизительного, что его унижало, но она высказывалась о нем без пиетета, без восторга. Мне кажется, что избыточный восторг относительно Есенина как раз характерен для людей, которые плохо думают о народе. Сказать, что Есенин — народный поэт, что он соответствует представлениям о фольклоре, — мне кажется, это значит недооценивать народ, ведь фольклор гораздо разнообразнее, ироничнее. У Есенина есть блистательные…

Ну, так с безнадёги всё и начинается. От дна нужно оттолкнуться. Но сейчас, ещё раз говорю, нужно вводить себя в состояние христианства. В состояние счастливой ярости Понимаете? Но ярость, вызванную унижением. Нельзя больше так со мной! Нельзя так с моей страной! Не смейте растаптывать чужую землю и мою жизнь! Вы не смеете этого делать!

Понимаете, вся Россия живёт в ожидании ревизора. С каким-то чувством вины. Я здесь солгал, здесь смухлевал, теперь со мной можно делать всё что угодно. Да скажите уже вслух — нельзя ничего со мной делать! Я сам буду с собой всё делать! А вы не смеете. Надо когда-то брать свою судьбу в свои руки в конце концов.

Да  нет, там все проще все-таки. У Катерли, в ее сложных и не всегда понятных фантасмагориях довольно простой, на самом деле, смысл. Я, кстати, совершенно не понимаю «Зелье», и эта загадка продолжает меня манить. Я не готов примириться с тем, что в такой сложной истории («Зелье» – это такая повесть) такая лобовая мораль: правды нет, любая попытка монополии на нее приводит к нас насилию.

Я понимаю «Коллекцию доктора Эмиля» (во всяком случае, главную ее мысль) довольно однозначно: залогом прекращения удачи является ее неблагодарность. Надо уметь относиться к чуду благодарно и почтительно, и тогда все будет хорошо. Но такая простая мысль не может лежать в основе такой сложной, богатой и…

Не могу сказать, что это именно феерия, но Лемони Сникет – это литература для тревожного ребенка. И я не беру сейчас его поздние вещи – такие, как «Poison for Breakfast», а прежде всего вот эту семилогию «Тридцать три несчастья». Циничная книга, жестокая, гадкая, но читать ее ребенку большое наслаждение.

Живите в дурную эпоху, привнося в нее инструментарий хороший. Тогда, по крайней мере, в своей жизни вы поднимете планку. Я вот сейчас так думаю: действительно, есть некий парадокс. Я все время ругаю это время, а между тем я окружен изумительными людьми. Вот я сегодня после довольно большой паузы давал урок в «Золотом сечении», «Тихий Дон» мы рассматривали. Что мы все, честное слово, ругаем их за отсутствие убеждений, за отсутствие интереса, за аморфность? Даже те, кому сейчас шестнадцать (вот это не то поколение, с которым я имел дело), ну, это блистательные ребята совершенно. А какие учителя! А какие вокруг меня друзья! Да больше того — какие у нас сейчас слушатели. Прекрасные люди! Мы свою личную…

От чтеца многое зависит, но я большинство книг все-таки читаю глазами. Если бы я постоянно жил в Штатах, где много времени провожу за рулем, я бы привык к аудиокнигах. Но за рулем я привык думать. Это для меня как выгуливать собаку. Это время относительной тишины и сосредоточенности. Равным образом я не слушаю аудиокниг, когда куда-то иду или засыпаю. Это не мой жанр. Меня раздражает голос чтеца, потому что я своим или каким-то другим голосом, или голосом автора озвучиваю прочитанное. Вообще мне кажется, что начитывать книгу должен только ее автор.

Знаете, надо развивать новые территории, надо осваивать новые жанры. Правда, Джойсу и это не помогло. Он принес свой Дублин в архив мировой классики, и Дублин этот стал одним из символов ХХ века, но, к сожалению, ничего не получается с Нобелевской премией. Видимо, они откладывали все на потом; может, думали дать ее Джойсу на его семьдесят, а он возьми да не доживи даже до шестидесяти. Может быть, они думали каким-то образом Джойса поощрить, когда все прочтут «Поминки по Финнегану», но этого не будет никогда, уверяю вас.

В любом случае, Нобелевская премия дается даже не за освоение новых литературных территорий: все-таки Джойс сумел так зарисовать свой Дублин, что по «Улиссу» его можно…

Это очень справедливая мысль, очень верная. Кинг работает в очень разных жанрах. В отличие от Лавкрафта, чьи локации очень похожи, Кинг умеет так и умеет сяк. В новом сборнике «Вам нравится темнее», где 12 рассказов и 1 повесть абсолютно разных по интонации. И, главное, они разные по манере, по авторскому голосу. Это такой калейдоскоп. И самый лучший здесь рассказ (не то что он самый лучший, но, как Кинг сам говорит, это «единственная история из приведенных здесь, о которой я боялся думать в темноте) – «The Dreamers». Она очень хорошо придумана. Я не знаю, как перевести ее название – «Сновидцы», «Дремлющие». Или «Дремающие», как у Лимонова: «он дремает». «Сновидцы», наверное, точнее всего. Это,…