На самом деле это миф. Никто корову не сжигал, не убивал. Корова горела под толстым слоем асбеста, и горела не она. Корова уцелела. Нет, не смог бы, иначе у меня была бы другая работа.

Мне, кстати, вспоминается в этой связи замечательная история мальчика… Не вспомню сейчас его фамилию, легко могу потом нагуглить. Игорь Старыгин мне рассказывал про мальчика, который сыграл Генку Шестопалова в «Доживём до понедельника». Его не приняли в театральный вуз, не приняли во ВГИК, сказали: «Да он уже столько наиграл всего,— у него же было несколько главных ролей в кино.— Чему его учить? Пусть играет». И он с горя, с обиды подался в мясники и сделал там гораздо более триумфальную карьеру. Если кто-то знает,…

Очень простой ответ. Помните, в английской семье мальчик не говорил до восьми лет и вдруг неожиданно сказал: «Кофе холодный». Ему говорят: «А почему ты раньше молчал?» Он говорит: «Раньше в доме всё было в порядке». Так и здесь.

Понимаете, хорошие стихи не вызывают желания их комментировать. Хорошие стихи вызывают желание их перечитывать, и даже анализировать их не надо. Когда-то Кушнер сказал Жолковскому: «Ты так хорошо пишешь прозу! Зачем ты разбираешь стихи?» Действительно, поэту всегда обидно, когда его чудеса, как в блестящих «Разборах» «Поэтика за чайным столом и другие разборы» Жолковского, выносятся неожиданно на всеобщее обозрение. Мы прячем эту механику, и вдруг нам Тынянов…

Понимаете, есть две породы сверхчеловеков, две породы сверхлюдей. Человеческое, безусловно, надо превышать. Простите меня за автоцитату: «…Не хочу гусей дразнить,— но выход в том, чтобы его превысить, а не в том, чтобы его упразднить»… «Я не хочу врагов окрысить, я не хочу друзей дразнить,— но выход в том, чтобы его превысить, а не в том, чтобы упразднить». Дело в том, что сверхчеловек может быть отрицанием человека, а может быть в высшей степени человеком. Это особенно наглядно показано у Толстого.

В «Войне и мире» есть два сверхчеловека. Есть считающий себя сверхчеловеком Долохов, который вышел за все пределы, за все запреты человеческого. Его двойником на другом уровне романа —…

Интересная мысль, особенно если вспомнить, что и там, и там господствует пасмурная погода, много проходов, проездов, индустриальный страшный мир этого пригорода и мир вокзала. Но, знаете, в этом соотношении, которое вы упомянули, сразу ясно и соотношение двух эпох — нашей и тогдашней. «Клетка для канареек» при всей жестокости некоторых эпизодов… Ну, там кроме канареек, утопленных вместе с клеткой, никакого зверства нет. А «Груз 200» — это страшно натуралистическая картина, это такое обнажение.

Я же говорил, я с Друбич довольно серьёзно спорил, какое время было лучше. Она говорит: «Наше лучше. Наше не лицемерно, оно не притворяется». А я сказал: «Мне лучше, когда человек хотя бы…

Ну как необратимое? А подросток, какой-нибудь отрок — он находится в необратимой стадии искупления или он проходит через соблазны? Я считаю, что Россия проходит через искушение (и очень серьёзное), и проходит через него уже семь веков. Проходит наименее травматично, надо признать всё-таки. Есть некоторый нравственный прогресс. Волынскому вырвали язык и отрубили голову, а Ходорковскому дали десять лет — есть разница. Пестеля повесили, Тухачевского расстреляли… Ну, какой-то нравственный прогресс, наверное, есть.

Я считаю, что эти все стадии искупления — это необходимые вещи. Если Россия сама не сформирует свободное общество, его никто ей не поможет сформировать — ни сверху не даст,…

Ничего особенно предсказуемого там нет. Грым — это же не Крым. А каламбур на тему Украины, Уркаины, Окраины и так далее — тоже ничего нового в этом нет. «S.N.U.F.F.» написал про другое. «S.N.U.F.F.» — это как раз роман об искусственных женщинах, искусственном интеллекте, технологиях, о том, как искусственная жизнь будет вытеснять реальную. А намёки на Украину, которые там есть… Ну, может быть, какие-то волшебные интуиции посещают иногда Пелевина. Очень умные люди предсказывают всё, но, вообще-то, крымскую войну не предсказывал в последние пять лет только ленивый.

Я только что приехал с лекции по Рязанову («Рязанов и русская литература»), где рассматривал эволюцию у Рязанова — всё-таки очень литературного режиссёра — трёх тем: тема человека государственного (это Мерзляев, например, или гэбист из «Предсказания»), тема человека маленького (это Лукашин, например, Новосельцев) и тема человека лишнего, сверхчеловека, если угодно. Дело в том, что тема лишнего человека в российской литературе очень быстро начала эволюционировать (обратите на это внимание) в тему сверхчеловека. Онегин — классический лишний человек, и, в общем, он ничтожество. Пушкин и относится к нему, как к ничтожеству, и весь роман — это акт мести Александру Раевскому.

Я помню,…

Видите ли, развилки к тому моменту, я думаю (во всяком случае развилки, ведущие к катастрофе 1917-го), в большинстве уже были пройдены. Если бы не было взрыва 1881 года, я боюсь, всё, что начал делать Александр III, обречён был бы осуществлять Александр II. Историческая пьеса, историческая драма России такова, что от исполнителя роли здесь чаще всего ничего не зависит. Возможно, тогда, может быть (в случае Александра II), он бы осуществлял этот поворот несколько менее радикально, несколько менее грубо, чем делала это партия Константиновского дворца. Может быть, Александр II не говорил бы, что «Европа может подождать, пока русский царь удит рыбу».

Но, с другой стороны, видите…

Да вот таким образом и уживаются, потому что Стругацкие — это писатели хотя и не религиозного склада, но и не вовсе атеистического. Эксперимент есть эксперимент, понимаете. «Град обреченный» — как раз глубоко религиозное произведение.

Ну нет, конечно. Ну боже мой! У Висконти нет никакой сквозной темы. Рекомендую вам замечательную книгу Леонида Козлова на эту тему. Висконти — это режиссёр, который очень чуток к атмосфере. Например, «Гибель богов» — это самый точный фильм о природе нацизма. Кстати, не зря от него отталкивался и Миндадзе, когда делал свой великий, по-моему, фильм «Милый Ханс, дорогой Пётр». Во всяком случае предвоенную атмосферу фантастически точно воспроизводят эти две картины, хотя их нельзя сравнить: «Гибель богов» — фреска, а «Милый Ханс, дорогой Пётр» — совершенно камерное кино. Висконти — это мастер лейтмотива.

Мне случалось с ним разговаривать несколько раз. Он прекрасно говорит по-русски. Я виделся с ним на киевском «Портале», конгрессе фантастов. Он очень интересный, умный и глубокий человек. Меня с ним познакомил Успенский, они очень любили вместе выпивать. И дружный их хохот (а Успенский прекрасно говорил по-польски) всегда доносился из того угла, где им случалось сойтись, и все завистливо смотрели на них. Но трилогию о Ведьмаке, честно скажу, я не читал, потому что я фэнтези не люблю. Я просто люблю Сапковского как тип.

Нет конечно. Можно назвать его такой своего рода репетицией Леонида Андреева, попыткой, первой попыткой, подготовкой, черновиком. Такие бывают (скажем, как Михаил Светлов был ранним, несовершенным вариантом Булата Окуджавы). Но дело в том, что Всеволод Гаршин был первый в русской литературе писатель, которого патология интересовала больше нормы. Леонид Андреев, конечно, в этом смысле его ученик. Но это вообще заложено в стратегию декаданса, просто Всеволод Гаршин был первый русский декадент, ещё тогда не понятый и не узнанный.

Кстати, к вопросу о его стихах. Стихотворение «На первой выставке картин Верещагина» (помните, вот это: «Их смерть в пустыне ждёт!.. К ним смерть стоит…

Знаете, там есть не просто христологический мотив, а там есть довольно агрессивный пародийный мотив. Помните, какой там финал? Вынужден я, к сожалению, процитировать свою старую статью, которая называется «Город Псовск» про «Догвилль». В конце режиссёр авторским голосом задаёт вопрос: «Так закончилось путешествие Грейс в Догвилль. После этого или она отвернулась от Догвилля, или Догвилль отвернулся от неё. Не будем уточнять». То есть или Бог отвернулся от мира, или мир отвернулся от Бога. На мой взгляд, просто Ларс фон Триер отвернулся от обоих, вот и всё. Потому что вопрос, как он поставлен в «Догвилле»… Великолепное, фантастическое художественное мастерство в постановке…

Видите ли, я очень любил её ранние рассказы. То, что она делала потом, меня в значительной степени отвращало — и этически, и эстетически. Во всяком случае, мне кажется, что Татьяна Толстая — писатель преимущественно восьмидесятых годов. То, что она написала в девяностые, меня не увлекало.

Иное дело, что когда какие-то совершенно несостоявшиеся, малоодарённые люди начинают писать на неё пасквили и эти пасквили пиарятся широко — вот здесь я на стороне Татьяны Толстой. Я всегда на стороне людей (симпатичных или несимпатичных) против других биологических видов. Татьяна Толстая, безусловно, человек. Она может быть мне приятна, неприятна, но ничего нечеловеческого, ничего такого…

Я не любил Ренату Литвинову в девяностые и полюбил в нулевые. Объяснить это очень просто: девяностые были, может быть, и плохи, но нулевые были хуже, а Рената сохраняла верность идеям нулевых [девяностых]. Вот она замечательно мне сказала в одном интервью: «Мы хоть бесплатно отдавались, а нынче отдаются за деньги». Имелась в виду, конечно, не сексуальная сфера, а ангажированность разного рода.

Мне кажется, что Рената Литвинова — в высоком смысле бескорыстный человек. И действительно со своим культом героической гибели она ещё и самоиронична, она забавна. Вот Денис Горелов в своих тогдашних писаниях о ней отнёсся к ней очень серьёзно, чем вызвал её довольно негативную оценку. Ренату надо…

Ну кто сегодня может читать и всерьёз относиться к Алисе Бэйли? Это такая американская Блаватская, точнее — американская антропософка, или американские Рерихи такие. Как всегда, в Штатах это чуть более эклектично, чем в Европе, чуть более дурновкусно, хотя не лишено какой-то стилистической энергии. Я это потому только знаю, что я более или менее увлекался оккультизмом — не оккультизмом, как учением, а его историей, когда писал «Остромова».

Скажем, я очень люблю Алистера Кроули. Я терпеть не могу его взгляды и не знаю, насколько они были искренни, но писатель он был гениальный, он был потрясающий новеллист, того же класса, что Перуц. Мне кажется, что его сюжеты… Ну, я не знаю, рассказ…

Многие, кстати, не понимают, почему я упомянул его в одном ряду с очерками Куприна. Уж не приписываю ли я Куприна авторство «Гиперболоида»? Там на самом деле просто в расшифровке через запятую пошли два отдельных предложения, когда я говорю о людях, которые меньше Алданова знали и меньше Алданова понимали, а разобрались в Ленине лучше. И Толстой, и Куприн были люди малообразованные в общем, но очень точные и чуткие. И вот они увидели в Ленине эту страшную энергию падающего камня, этот азарт. А Алданов пытался увидеть Ленина мыслителем, мне кажется, а мыслителем-то он не был. Ну, это бог с ним, ладно. Как говорил Костя Михайлов, когда мы ещё вместе работали в «Собеседнике» (сейчас он руководитель…

Ну, это пока не книга, а это сайт, на котором размещена действительно достаточно важная, на мой взгляд, автобиографическая проза Александра Шумилина под названием «Ванька-ротный» — полторы тысячи машинописных страниц, чрезвычайно объёмный текст в четырёх частях. Там четыре этапа войны, а заканчивается всё сорок четвёртым годом. А дальше он, по-моему, просто не успел написать. Мне часто присылают ссылки на эти сочинения.

Видите, в чём дело? Ну, это не роман, и это вообще, строго говоря, не литература, а это гигантский фактический материал, который когда-нибудь послужит материалом для писателя. Шумилин не писатель, у него таких амбиций нет. Это просто всё, что он помнит, и всё, что он…

Гор Видал — большой писатель, роман «Бэрр», когда-то переводившийся в «Иностранке», произвел на меня очень теплые впечатления. Но, конечно, с Капоте его сравнивать нельзя. Понимаете, есть замечательная совершенно мемуарная страничка Стайрона про Капоте, там одна страница, где он пишет: «Конечно, хороший я писатель, но вот у Трумена фраза звенит, а у меня не звенит, а у меня не звенит». Она действительно у Трумена звенит, и больше так никто не умеет.

Дело даже не в том, что у него фраза звенит, а дело в том, что Капоте, тут мы вспоминали как-то с Кутенковым его рассказ «Привет, незнакомец», этот «Hello, Stranger», и я лишний раз поразился, какой страшной глубины этот рассказ, как он…

Прошкин мне представляется вообще очень крупным режиссером. Он недооценен, потому что он работает слишком много. Но уже дебютная его «Ольга Сергеевна», которую он оценил как собственную «попытку выпендриться», такую молодую,— уже она выдавала замечательный талант. А мне кажется, что «Инспектор Гулл» или «Он пришёл» — это вообще самый страшный советский фильм, сделанный по Пристли, да и вообще, самый страшный советский такой мини-сериал 70-х годов. Это очень выдающаяся картина. По-настоящему… Я не говорю уж о том, что это великая пьеса, единственная пьеса, в которой убийцей становится зритель или читатель, но это просто великое произведение. Понимаете, он очень многое сделал для того,…

Неудача. Ну бывает, господи. У Полански последние картины вообще не вызывают, так сказать, моего восторга, и последний фильм вот с Евой Грин мне показался скучноватым. «Венера в мехах» — что поделать? Сенье — великая актриса, как мне кажется, но всё-таки… и жена, и все прекрасно, но я не фанат ее. Я понимаю, что он должен её снимать, что он выживает благодаря ей, что он многим ей обязан, что она гениально сыграла в «Горькой луне». Но «Венера в мехах» не кажется мне удачей. Я вообще говорил тогда только об одной проблеме Полански: о проблеме затравленности, уязвленности и связанного с этим вот триллерного мотива ужаса, брезгливости к миру.

Абсурдизмом, потому что до абсурда дошло очень многое в советской системе управления. «Улитка…» пародирует абсурд руководства в институтских главах, Зиновьев пародирует абсурд двойной морали, интеллигентского конформизма. Это такой, я бы сказал, скучный, несколько выморочный, мрачный абсурд, который присутствует, скажем, и у Лема в «Рукописи, найденной в ванне», да и во многих текстах позднего социализма он сказался. Книга Зиновьева мне представляется все-таки скучной, масштабной, объемной. Те выдержки, которые все время печатал «Октябрь», были оптимальны. Все-таки два тома «Зияющих высот» — это многовато. И вообще, институтские главы «Улитки…» принадлежат к самым…

Дай имьбог справиться с тем, что есть. Дай бог им как-то сориентироваться в существующей программе, где тоже очень много лишнего. У меня все равно есть ощущение, что хороший учитель литературы не может изъять её из мирового культурного контекста — из музыки, живописи и кинематографа. Кинематограф как синтез всех искусств совершенно необходим. Я не против того, чтобы семинар по истории и теории кино преподавался. И я сам бы за это взялся, потому что что-то я знаю, про советский кинематограф. Я точно знаю, что после того, как мой сын перешел в киношколу, мне с ним стало значительнее интереснее.

Скажу вам больше: у каждого приличного человека в конце жизни есть ощущение, что его жизнь была ненужной. Если у него есть другое ощущение, то этот человек с высокой долей вероятности является самовлюбленным идиотом. Можно, конечно, оглядываясь на свою жизнь, ради сохранения хорошей мины сказать: «Все я делал правильно, и все было прекрасно». Но боюсь, что это подчеркивает, выявляет душу довольно скудную, довольно плоскую.

И Толстой бы не ушел, если бы считал свою жизнь правильно. И, кстати говоря,— мы говорили применительно к лекции о «Хаджи-Мурате»,— до какой степени неуклюже он себя чувствовал в качестве заложника. Заложника сразу двух тоталитаризмов: собственных поклонников и…

Понимаете, графический роман древен, как сама литература. Автор, который сам себя иллюстрирует (как Блейк или Воннегут в «Завтраке для чемпионов», «Breakfast of Champions»),— это тоже графический роман. Это довольно распространенная вещь, ничего в этом нет дурного. Рассказ в картинках — это прекрасно. Я не специалист в жанре манги, но я знаю, что многие комиксы в детстве в журнале «Пиф» читал с большим наслаждением. Вообще мне кажется, что споры о том, насколько легитимен графический роман в качестве жанра,— это все равно, что споры о том, лучше читать компьютеру, планшету, бумажную книгу. Это совершенно неважно. Есть несколько книг, которые написаны значками эмодзи или каким-то шрифтом,…

Я подозреваю, что это неизбежно, в какой-то момент это произойдет обязательно. Это уже сейчас происходит, когда происходят слэмы, собирающие огромную аудиторию, или рэп-баттлы. Это тоже явление поэзии, когда Оксимирон собирает «Олимпийский» — там яблоку, даже семечку негде упасть,— это прекрасно, это поэзия, безусловно. Поэзия должна выходить на стадионы. Недавно один безумец написал: «Какая же это пошлость, я не ожидал со стороны Быкова, что он будет говорить, что поэзия должна быть популярной, какая это пошлость!». Пошлость — это думать, что поэзия может быть достоянием узкого клана любителей. Поэзия пишется не для того, чтобы лежать в столе, или не для того, чтобы ее самозабвенно…

Я думаю, причина в том, что проблемы, с которыми сталкиваются герои фильма «Верность», не так универсальны. Мне, кстати, фильм «Верность» показался не лучше «Текста», ничуть. А может быть, и хуже, в каком-то отношении. Я человек сентиментальный, мне за последнее время из всего увиденного больше всего понравился фильм по сценарию Ярославы Пулинович «Как я стал…». Во-первых, там потрясающе играет молодой Табаков. Потрясающе играет.

Понимаете, вот его отец, Табаков Олег Павлович, всегда говорил мне: «Да, меня не оскорбляет выражение «играть жирно по-табаковски». Я люблю гротескную манеру игры, да». А вот Паша Табаков сыграл на таких полутонах, сыграл так аккуратно, настолько без…

«Голова профессора Доуэлля», как и «Человек-амфибия» — это не о трансплантологии. Есть несколько сквозных фантастических сюжетов, когда нога начинает действовать самостоятельно, как в рассказе Фолкнера и фильме Тягунова, рука, как у Мопассана, соответственно, голова отдельно от тела, даже глаз иногда: «И только глаз мой карий-карий блуждает там, как светлячок» — такой страшный образ у Окуджавы. Это довольно интересная тема в мировой фантастике, когда орган как бы обретает собственную власть и как бы отторгает остальное тело, начиная действовать отдельно от него. У Мопассана, наверное, у первого это дошло до такого блистательного сюжетного варианта. Оба варианта рассказа…

Вот я о нём многое могу сказать, касаясь Пуффендуя и Когтеврана, которые еще своего слова не сказали. Вот пуффендуйцы, сангвиники,— мои (в какой-то степени) духовные братья. Я и сам такой, скорее, сангвиник, бывший в юности холериком, но это как и всякая плоть. Хотя нет, знаете, пуффендуйцы — это Седрик. А Невилл Лонгботтом интересен тем, что он жертва, понимаете, отсроченная жертва. Родителей пытали, и он с одной стороны хочет мстить, с другой стороны он именно добрый, как это сангвиники свойственно. Он такой не самый типичный гриффиндорец. Понимаете, когда у вас до смерти запытали «круциатусом» обоих родителей, вы довольно своеобразно смотрите на мир. У Гарри Поттера другая история: там…

Мне кажется, что это творческая неудача, но не Шепитько, Шепитько здесь не причем. Это творческая неудача советской кинематографии, потому что эту картину изрезали уже на стадии шпаликовского сценария, изуродовали потом во время съемок и в монтаже, и она сделала не то, что она хотела — этот фильм кризисный, чтобы получился невероятный, чудом состоявшийся шедевр «Восхождение». А думаю, что если бы «Прощание» она сняла, это было бы уже просто что-то запредельное, но, кстати, то, что снял Климов, тоже гениально абсолютно, лучшая его картина. На этом пути такая бродящая, кризисная картина «Ты и я» — понимаете, она страшно душная, как душное все это время. В ней очень много недоговорено.…

Думаю, что очень сильно. Владимир Маяковский вообще был впечатлительный человек и с колоссальной легкостью подпадал под влияние, как на него, в свое время повлияли Семён Надсон и Николай Некрасов, допустим, как потом на него повлиял Саша Черный — такая генеральная репетиция поэта этого склада, и он Сашу Черного наизусть знал, огромными кусками постоянно цитировал. Я так думаю, что Владимир Маяковский — это скрещенное влияние двух авторов: Саши Черного и Уолта Уитмена. Саша Черный — на уровне тематическом, на уровне презрения к человечеству, а Уолт Уитмен — на уровне формальном. На драматургию его в наибольшей степени повлиял Леонид Андреев, конкретно, я думаю, «Царь голод». Прочтите сначала…

Видите ли, я не могу спорить с Мамардашвили, потому что я хуже него знаю античность. Но далеко не все рабы попали в рабство по собственной воле, сдались, далеко не все они пленены в сознании. Презрительное отношение к пленным — это, скорее, экстраполяция сталинского отношения: раз ты в плену, значит, ты изменник, значит, ты предатель, и не будем мы заботиться о наших пленных. Спартак попал в плен при темных обстоятельствах: есть там версия, что он был дезертиром из римской армии, а есть версия, что его пленили раненым на поле боя, бессознательным. Мы не знаем, не всякая, как говорил Пастернак, участь добровольна. Так что, видимо, это достаточно широкое и не совсем заслуженное обобщение.

Для Ильи Кормильцева не знаю. Он стал событием для учеников и поклонников Юрия Кузнецова, который, будучи главой редколлегии, в основном напихал туда своих таких готических, неоромантических, неоязыческих, может быть, отчасти и таких неонордических (выразимся осторожно) поэтов.

Там, например, был напечатан замечательный Владислав Артемов, которого я очень люблю — ныне, по-моему, главный редактор журнала «Москва». Там было его стихотворение «Ночные птицы». Я к Владиславу Артемову как к человеку, поэту, литературному деятелю, отношусь с глубоким уважением, несмотря на полное неприятие его позиции.

Глупость. И Вилли Старк вообще не самый положительный герой. Мне кажется, что здесь совсем другая история.

Мне кажется, что добро эта идея, этот эпиграф, который присутствует у Стругацких в «Пикнике» — «Ты должен сделать добро из зла, потому что больше не из чего» — как раз книга дискредитирует этот эпиграф. Она написана поперек ему. Потому что добро, сделанное из зла — это зло, поставленное, может быть, на службу каким-то позитивным моментам, но в принципе оно по природе остается злом.

И у него ничего не вышло. Нельзя пожертвовать Арчи и прийти к Шару. Шар — великий обманщик, и Зона — великая обманщица, и Советский Союз, изображенный там под видом Хармонта — это место великого…

Я подумаю. Может быть, я что-нибудь филатовское разберу. Я очень любил Леонида Алексеевича, Леню, как я его называл. Алексей Дидуров нас познакомил. Я очень его ценил, мне он представлялся гением и одним из самых удивительных доказательств поразительной генеративной мощи «Таганки», порождающей мощи. Все говорят, мол, была диктатура Юрия Любимова — да не было никакой диктатуры, ведь при нем расцвело столько талантов, и таких разнообразных: Вениамин Смехов, Алла Демидова, Владимир Высоцкий, Леонид Филатов. Это были люди всесторонне, универсально одаренные, и никто никого не угнетал. Наоборот, атмосфера была такая.

По-моему, это великолепная картина. Мы с Виктором Матизеном несколько расходимся в ее трактовках: для него это картина об искусстве, для меня — о старости и смерти. Но, безусловно, это такая острая, парадоксальная, формальная совершенная работа, выраженная вся монтажно в ритме танго, что, конечно… Четыре разных фильма Миндадзе являют собой четыре разных манера. Понимаете, после «Ханса и Петра» очень трудно было предположить, куда он пойдет. А он пошел в такой маньеризм отточенный, острый, как каблук танцовщицы. Я думаю, что следующая его картина будет более актуальной, более резкой, более современной, если угодно. Я не знаю, над каким сценарием он сейчас работает (вот вышла у Шубиной книга…

Я из Пруста читал, из уважения к Кучборской, которая у нас преподавала «По направлению к Свану», и из личного интереса — «Пленницу» и «Беглянку», потому что в силу разных обстоятельств в 92-м, году меня проблема ревности сильно волновала. Но при всем при этом я не знаток Пруста, и скажу вам больше — я его не любитель. Мне кажется, что из всех репутаций XX века репутация Пруста самая дутая. Вот считается, что XX век стоит на Прусте, Кафке и, может быть, Джойсе. Я считаю, что он стоит на Томасе Манне в гораздо большей степени. Ну, Кафку я люблю, Джойсом восхищаюсь и тоже люблю, пожалуй. Пруст, по-моему, совершенно нечитабельный писатель. Но это давняя тема моих споров с Кушнером, который всегда доказывает,…

Понимаете, тот Лосев, которого мы видим в гениальном фильме Косаковского, не может не вызывать интереса. Это такой древний человек из мифа, почти неподвижный, почти каменный, который в 90 лет продолжает в ермолке своей проводить занятия, иногда что-то под нос бормоча. Человек-символ, всю жизнь изучавший символы, – это, конечно, грандиозное явление. Но сказать, что я что-то понимаю в лосевских теоретических работах, я не могу. Я не того класса философ и не историк античности.

Другое дело, когда я писал третью часть «VZ» и изучал миф о Прометее в разных его переложениях, книга Лосева о Прометее и прометеевском мифе была для меня огромным подспорьем. Лосев умел писать увлекательно. Для…

Как предварительный этап, как Ионеско с Беккетом, я бы сказал. Ионеско – это все-таки еще традиционная драматургия, Беккет – уже отказ от всех условностей, полная смерть, абсолютная беспросветность. Как, может быть, «Руанский собор» Моне, который сначала все более реалистичен, а потом все более абстрактен. «Три сестры» – еще вполне себе реалистическая драма, а «Вишневый сад» – это уже символистская пьеса с гораздо большей степенью условностей, обобщения, трагифарса. Понимаете, «Три сестры» – в общем, трагедия. Она имеет подзаголовок «драма», она действительно драма. А «Вишневый сад» - уже синтез. Понимаете, это театр уже разваливается, это театр, в котором играют трагедию, но все время то…