Поскольку у меня сегодня поменьше времени на Алексея Толстого (он сегодня тема лекции), я начну о нем говорить заранее. Алексей Н. Толстой свой пиковый писательский период переживал в 20-е годы, более того, в их первой половине, когда он попал под эпоху, соответствующую его темпераменту. Разговоры о том, что ему соответствовал здравый, простой, народный реализм и что он как бы отстаивал норму среди перверсий Серебряного века, – он, может быть, норму эту любил, но сам ее не выражал отнюдь. Чувство, что он возрождал традиционный реализм среди «Подземной клюквы» (как называлась у него «Бродячая собака» в «Егоре Обозове»)… Понимаете, Егор Обозов не зря был влюблен в роковую женщину Серебряного века, а не в какую-нибудь пышную крестьянку венециановского склада. Ему нравились, и Толстому нравились женщины Серебряного века. Он был влюблен в Тосю Крандиевскую, которая стала героиней бунинского рассказа «Герман». Вот эта прекрасная гимназистка, которая приходит к нему и говорит: «Сегодня еще один раз можно», опушенная инеем, в шапочке, прелестная поэтесса, – это, конечно, героиня, которая досталась Алексею Николаевичу, чего никогда не мог спокойно пережить Бунин. Ведь он мог стать ее первой главной любовью. А она вышла замуж за адвоката, а от него бежала к Алексею Н. Толстому: «… Стала я на ломкой льдине, и несет меня куда ветер звонкий, ветер сильный».
Эта женщина Серебряного века, рано соблазненная, рано понявшая многие вещи, – это ведь и есть идеал А. Н. Толстого, а вовсе не провинциальная наивная Даша Булавина. Я думаю, что Толстой не любил традиции, а он любил, когда все рушится и несется. Он был гениален в описании массовых безумств: обезумевшая Европа 20-х годов, которая несется непонятно куда, межвоенная, как оказалось, Европа. У нас все еще это будет, мы все еще это испытаем. Потому что Европа 30-х годов – это Европа межвоенная, мы должны это понимать. Мы должны понимать, что украинская война может закончиться миром (таким, как Версальским), но это перемирие, а не мир. Все равно главная разрушительная сила, главный страшный соблазн мира – ядерная держава, угрожающая всему человечеству, веймарская Россия – она не денется никуда. И пока она сама с собой не разберется, мир от этого риска, от этой опасности не избавится. Не нужно иллюзий.
Вот Алексей Толстой – гениальный описатель мира, сошедшего с ума. А «Гадюка» и «Голубые города» – это частный случай личной драмы, когда (сейчас попробую сформулировать), когда замах был на рубль, а удар оказался на копейку. Когда была великая утопия, а реализовалась она в примитивной смуте, в гражданской войне, и ничего не поменялось. Мост перевернулся в воздухе и упал на прежнее место. Ничего не поменялось: была империя, осталась империя, но красная, остался красный царь. Ничего не получилось у Ленина. Великое разочарование пролетариата, поверившего было, что он во главе грандиозного мирового переустройства, – все это выразилось в нескольких удачных текстах. У Леонова в «Воре», когда Митька Векшин не может вписаться в этот мир, у Белых и Пантелеева в «Республике ШКИД», когда эти беспризорники поняли, что вместе утопии или антиутопии им предстоит жить в обычной советской школе. Но слава богу, что Викниксор создал для них Школу имени Достоевского. А герои Толстого ждали голубых городов, этого тифозного видения великого города на горизонте, а все превратилось в прежнюю коммуналку. И надо сказать, что «Гадюка» («это не вашей кошки кало»), страшная грязь и провинциальная скудость коммунального быта, эти герои войны, которые превратились в толстеющих начальников трестов, завели себе любовниц в чулочках нейлоновых и бросили своих боевых спутниц, женщин революции…
Конечно, главная героиня «Гадюки», эта Оленька – это немножко образ России. Она не случайно вечная девственница, ее никто не мог… ее не успел изнасиловать главный злодей, который стал разбойником, а потом чекистом, с ней не жил, не спал командир полка. Она остается девственницей, когда ей там говорят: «Вы больная, вы заразная», – это говорят о чистейшей женщине, у которой вообще мужчины не было никогда. Она в бурях революции, прокатившихся по России, от Тамбова до Тихого океана, осталась абсолютно чиста.
В каком-то смысле Россия и остается такой вот вечной невестой. Кстати говоря, образ этой вечной невесты появляется непосредственно у преемника Алексея Толстого, у Алексея Толстого наших дней – у Алексея Иванова, который имеет с ним массу общего, который уже написал свою копию «Петра Первого», свой большой роман – «Тобол». Но, как и Алексей Толстой, он лучший свой период уже пережил, период сдвигов. Он замечательный описатель безумства, и лучшие его тексты – фантастические. Но я не хочу совершенно давать ему мрачный прогноз. Я абсолютно не исключаю того, что этот писатель прыгнет выше головы.
Я не исключаю того, что если бы Алексей Николаевич дожил до 1953 года (он был бы сравнительно молодым человеком, 70 лет ему бы было, по нашим меркам это еще молодой автор), он мог бы прыгнуть выше головы. Он мог бы написать четвертый том «Хождения по мукам», где показал бы ужасные послереволюционные приключения Телегина и Рощина, где, может быть, сделал бы свой выбор. Он всегда поспевал за эпохой, писал быстро. Как сказал ему Зайцев: «С силой кита, выпускающего фонтан». Поэтому я совершенно не исключаю, что у Алексея Толстого было многое впереди, как и у Алексея Иванова. Алексей Иванов уж точно доживет до больших российских перемен, и ему, конечно, удастся сказать слово более серьезное, чем «Бронепароходы». Пока абсолютно лучшим романом мне представляется у него «Ненастье», это абсолютная копия «Хмурого утра». Но я думаю, что у Алексея Иванова вообще есть возможности, о которых он еще не знает. Для этого надо всего лишь раскрепоститься. Думаю, что он в этом состоянии сейчас пребывает. То есть он сейчас в состоянии выбора. Если он захочет оставаться и дальше в рамках российской парадигмы и приспосабливаться к ней, – это будет поражением. Я думаю не то что ему надо уйти в оппозицию, но ему надо, по крайней мере, вышагнуть из границ легальности.
Я с ужасом думаю о том, что было бы со мной, если бы я остался в России и пробовал бы приспособиться к ней. Это было бы не просто самоумаление, это было бы предательством всего, что я умею. Я, кстати, думаю, что если я напишу роман, который мне сейчас рисуется, это будет совсем не похоже на то, что я делал до этого. Та трилогия, которая начата «Интимом», она будет отличаться – меня просто спрашивают о новом романе, – все его действие будет происходить в уме, в мысленном пространстве, в пространстве такого своеобразного солипсизма, наверное. По крайней мере, роман «Автор», который я начал и рассчитываю за лето дописать… Я сейчас очень быстро пишу, потому что, мне кажется, у автора мало времени, у читателя мало времени, не очень, да и грядут великие события. Поэтому «Автор» – это будет уже погружение в сознание героя, но погружение в это сознание я начал в «Интиме», а «Океан» – третья часть трилогии – уже совсем не похожа на традиционный роман. Это любимое, самое заветное произведение, где все настолько нереально, настолько фантастично…
Возвращаясь к проблеме «Голубых городов» и «Гадюки». Главная тема Алексея Толстого – несостоявшийся замах на великую утопию, страшное, безумное, страстное отчаяние и саморастрата, наступившие на руинах, смута вместо утопии. И это его сквозная тема, потому что у «Петра Первого» не получилось. Он говорил: «Я не знаю, что делать со старыми героями», но роман надо было довести до смерти Петра, показать Меншикова, одинокого Меншикова, который остался один. Ведь по-настоящему главный протагонист романа – это Меншиков. Ну и Санька, отчасти, такой Растиньяк в юбке. В самом Толстом было нечто растиньяковское – он человек, случайно поднявшийся на волне великих исторических перемен. Но, к сожалению, не судьба была ему дописать трилогию. Главный вектор русского романа – это когда трилогия взыскует к тетралогии. Тетралогии – это «Война и мир», «Жизнь Клима Самгина», «Тихий Дон». Трилогия диалектически изображает тезу-антитезу-синтез, а вслед за синтезом наступает разочарование в нем. Если бы кто-то (может быть, мне самому придется это делать) задумался о том, что трилогия исчерпана, а нужна тетралогия. Трилогия описывает, как правило, возвращение на круги своя: было так, стало сяк, а вернулось на новом уровне. А этот цикл исторический, цикличность русской жизни должна быть преодолена. Надо выскочить за пределы тройки и предложить четверку, предложить четвертую часть, которая будет абсолютно новым началом, прорывом в небывалое, как мы любим говорить, в непонятное.
Не зря «Иосиф и его братья» – тетралогия. Понимаете, это как были двухстопные размеры, а потом стали трехстопные. Я сейчас репетирую одну гениальную девочку по литературе, она задала вопрос: «Чем вызван сдвиг от ямба-хорея, от этой дихотомии к такой «трихотомии», к трехстопному размеру?» Я всегда это объяснял тем, что было две позиции – да и нет, а появилось еще – «может быть». Или, как есть объяснение у Тынянова: исчезли люди 20-х годов с их прыгающей походкой, и появился более медленный, задумчивый трехсложник. У Жолковского я об этом спросил, и он сказал, что есть начало, характерное для романтиков фольклорной стилизации, а фольклорные песни – это чаще всего либо дольник, либо анапест, иногда амфибрахий, реже. Но я думаю, что как раз сдвиг от двухсложника к трехсложнику – это усложнение картины мира, появление третьего ответа, который не «да» и не «нет». А должен появиться четвертый, который говорит, что весь ваш вопрос неправильно поставлен.
Поэтому прорыв тетралогии я считаю таким вот… это есть в «Тихом Доне». У Толстого «Петр Первый» задумывался как трилогия, но потом должен был появиться четвертый том. Толстой его не видел, не предполагал, но если бы он написал четвертую часть «Петра», получилась бы великая книга о Меншикове, который остался один – «ну и что, куда дальше?». Вот все говорят: жаль, что не написана великая глава «Санька в Париже». А что вообще будет с «птенцами гнезда Петрова» после Петра? Как они будут вписываться обратно в этот дикий мир? Это есть у Давида Самойлова в поэме «Сухое пламя», это его такой ответ, попытка показать, что будет с Меншиковым после Петра. Это замечательное стихотворение Новеллы Матвеевой – о том, что будет с Санчо Пансой после Дон-Кихота:
Спокойно стало жить без Дон-Кихота, Но скучно что-то.
Равным образом, мне кажется, что четвертая часть «Хождения по мукам» была бы гениальной. Кто бы написал! Русская литература в ближайшее время – это важный прогноз, имейте в виду – станет литературой продолжений. Я так говорю потому, что я написал «Дугу», но отчасти потому, что эпоха сиквелов нужна. У нас не дописана литература, у нас не дописаны две главных книги. Во-первых, у нас нет третьего тома «Мертвых душ», но я не представляю человека, который мог бы это написать. Самое печальное – это то, что у нас нет «Понедельника», романа, который был бы после «Воскресения». Вот случилось воскресение, Нехлюдов воскрес, но самое интересное – как он будет жить дальше. Вот эту книгу я надеюсь написать.
