Знаете, у одного автора было счастливое детство, полное открытий, «Детство Никиты», которое в первой редакции у А.Н. Толстого называлось «Повесть о многих превосходных вещах». А другая судьба, у другого автора (как у Цветаевой) детство сопряжено с утратой матери, школьным одиночеством. И хотя она сумела написать «Волшебный фонарь» – книгу трогательного детства, – но детство было для нее порой унижений, порой трагедий. Она была очень взрослым человеком с рождения. А Пастернак называет детство «ковш душевной глуби». У других авторов детство – как у Горького. Как сказал Чуковский: «Полное ощущение, что он жил в мире патологических садистов. И кроме бабушки, там не на чем взгляду отдохнуть».
Но Горький – действительно патологический случай. Вот Лев Толстой, его «Детство», «Отрочество», «Юность» – это время взрослости и время страшных испытаний. «Счастлива и невозвратима пора детства. Как не любить, как не лелеять воспоминания о ней? Уж поздно, давно выпил свою чашку молока с сахаром, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь…» Я на конкурсе чтецов читал этот кусок…
Дело в том, что все сказочное, что было в детстве Толстого, было плодом его воображения. Как только появлялись люди, начиналась травля, Иленька Грап, над которым все издевались, и собственные страшные соблазны и подлости, которые он иногда побеждал, иногда – нет. Иными словами, те, у которых было детство, описывают его как счастливую пору. А те, кто с самого начала был человеком взрослым и трагическим, – те любят детство, но писать о нем бояться. Потому что слишком много страшного, стыдного, преодоленного или непреодоленного.
Я, если так судить, наверное, их всех авторов, пишущих о детстве, выделил именно Алексея Толстого как поэта счастья, как человека, который умел описывать именно счастье. Чистое, безоблачное счастье: помните, как лодка появляется в «Детстве Никиты» (что-то огромное, цветное, прекрасное)? Папа, образ отца радостный, образ матери, всегда веселой и счастливой. «Детство Никиты» – это детство здорового, счастливого, абсолютно уравновешенного ребенка, которому мир преподносит сюрпризы на каждом шагу. Но это редкое явление.
Я не имел возможности обозревать формирование моего поколения в пределах всех пятнадцати республик бывшего СССР. Но я буду говорить за своё поколение, которое формировалось в одной только республике – Узбекистан. Более того, я расскажу о своём поколении, которому “выпало счастье” родиться и получить образование в Ангрене – в грязном и сером провинциальном городишке Узбекистана.
После событий 1991-го люди в Ангрене стали стремительно двигаться по эволюционной лестнице назад и превращаться в неандертальцев и питекантропов. Их дети (то есть, мы) по своему поведению и развитию больше всего напоминали звериных детёнышей, чем человеческих отпрысков. На то были веские причины. В Узбекистане начался глобальный экономический кризис; начались серьёзные проблемы с электричеством, газом и водой; культурные ценности и духовные блага стали обращаться в ничто; всё на глазах начало разрушаться до основания. При СССР в Ангрен люди ехали на заработки, этому городишку прогнозировали великое, богатое и счастливое будущее. В нём было две ГРЭС, угольный разрез, золотоносные шахты и одна урановая. На текущий момент урановая закрыта, золотоносные и разрез влачат жалкое существование, а про две ГРЭС можно сказать так: выглядят так, как будто больны чем-то неизлечимым. Моя мать полжизни отработала на керамическом комбинате, это предприятие в год распада СССР предоставляло семь тысяч рабочих мест и занимало гигантскую территорию. Керамику из Ангрена развозили и продавали по всему Союзу. Через десять лет после распада там работало от силы сто человек. Тоже самое можно сказать о тамошнем резинотехническом комбинате. И не только о них, все предприятия, на которых трудились люди, связывали с ними свою жизнь, получали там зарплату месяц в месяц – всё это очень быстро полетело в тартарары.
Девяностые годы дорого обошлись моему поколению, которое росло в Ангрене. Девяностые годы лишили нас нормального образования, приличного досуга и перспективного будущего. Девяностые годы исковеркало моё поколение, изуродовало и опустило ниже плинтуса. Девяностые годы, будь вы прокляты!
Что может сказать моё поколение, выросшее в Ангрене, про свои школьные годы, детство и юность? Мы видели, как наши родители теряли работу и выбивались из сил, чтобы прокормить нас, как многие из них спивались и деградировали, как они вынуждены были ехать на заработки в более благополучные страны бывшего СССР, как их там враждебно встречало местное население, а работодатели часто обманывали. Мы толком тогда не понимали, в какое время живём, у многих из нас вырастали клыки и когти, чтобы вцепиться в эту жизнь и вырвать хоть кусок, хоть клок. И эта жизнь нас поджидала. Она ударила первой.
Так что, я, как автор, не стремлюсь запечатлеть своё детство в своём литературном творчестве.