Войти на БыковФМ через
Закрыть

Чьи реинкарнации Борис Акунин, Алексей Иванов, Виктор Пелевин и Владимир Сорокин?

Дмитрий Быков
>250

У меня есть догадки. Но о том, что близко, мы лучше умолчим.

Ходить бывает склизко
По камушкам иным.
Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим.

Пелевин очень близок к Гоголю — во всяком случае, по главным чертам своего дарования — но инкарнацией его не является. Дело в том, что, понимаете, постсоветская история — она, рискну сказать, в некотором отношении и пострусская. Как правильно сказал тот же Пелевин, вишневый сад выжил в морозах Колымы, но задохнулся, когда не стало кислорода. Вообще в постсоветских временах, он правильно писал, вишня здесь вообще больше не будет расти.

Он правильно почувствовал, что советское было каким-то больным изводом русского, последним изводом русского — может быть, уже посмертным. Но это уже пост-пост — то, в чем мы живем. Это или начало чего-то нового, чего пока не видно, или действительно черви в трупе.

Поэтому никаких аналогий с сегодняшними авторами я не нахожу. Свои аналогии с Мережковским — с его пороками, с его добродетелями, с его заблуждениями, с его восприятием современниками — я нахожу, и мне это приятно. А какие-то аналогии между Пелевиным, Сорокиным, Акуниным и предшественниками я нахожу с трудом. Сильно подозреваю, что некоторые из этих авторов возникли в буквальном смысле на пустом месте. Это какие-то новые посевы.

Акунин — это, безусловно, что-то синтетическое, что-то принципиально новое, абсолютно. А вот что можно найти у Иванова — мне кажется, он довольно точно повторяет судьбу Алексея Толстого. Особенно аналогия между «Ненастьем» и «Хмурым утром» добивает меня, конечно. Ну и «Тобол» — это абсолютный «Петр I». В общем, такой же олеографичный.

Я не люблю ни «Тобол», ни «Петра I». Я люблю «Блуду и МУДО» или, скажем, какие-то куски в «Пищеблоке». И конечно, «Географа». Иванов вообще гениальный писатель. Но я, собственно, считаю, что пороки Алексея Толстого и некоторых его текстов им унаследованы. Когда он пишет историю, это олеография. Когда пишет современность — вот там у него есть и мысли, и невероятная точность наблюдений, и прекрасный, тоже алексейтолстовский юмор. Но сам Алексей Иванов не очень любит это сравнение, поэтому я эту тему не педалирую.

Вообще, мне кажется, права Мария Васильевна Розанова, сказавшая: «Аналогии закончились». Нынешнее время по глубине падения и по утрате всех ориентиров не имеет аналогов. Поэтому наводит на радостную мысль о том, что, может быть, это что-то новое. Другое дело, что к восприятию этого нового мы не вполне готовы, как не готовы к восприятию Дальгрена люди, которые туда попадают. Дальгрен — это, в общем, Град обреченный. Как были не готовы к Граду обреченному Ван и другие попавшие туда люди.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кого бы вы порекомендовали включить в школьную программу из современных авторов?

Ну уж, конечно, Пелевина — я думаю, обязательно. Петрушевскую — конечно. Токареву — конечно. Мне интересно было бы говорить о 70-х годах, но это уже далеко не современники, это уже «утонувшая Атлантида». А вот литература 90-х — от неё очень мало осталось. Но в любом случае мне кажется, что некоторые рассказы Сорокина из «Нормы» (особенно, конечно, «Падёж») достойны изучения — именно потому, что это очень забавная и при этом страшная трансформация принципов соцреализма, очень наглядные тексты. Ну, как любая пародия, но здесь это очень качественная пародия. Я думаю, что имело бы смысл почитать Ксению Букшу, в частности «Алёнку-партизанку». Из стихов? Трудно мне сказать. Во всяком случае, поздний…

При чтении трилогии «Хождение по мукам» Алексея Толстого не было ли у вас ощущения, что Даша и Катя — это две биографии одной личности?

Да, конечно. По сути дела, роман из той же серии, что и «Тихий Дон», и «Доктор Живаго», и, как ни странно, «Лолита». Это история адюльтера, история бегства с любовником. Просто у Толстого они раздвоились, потому что Алексей Николаевич Толстой вообще был очень двойственная натура.

Понимаете, какая история: почему Даша и Катя? Кстати говоря, все приметы такого фаустианского романа там присутствуют. Просто Кате достался умирающий муж Николай Николаевич — он умирает, потому что она его оставила, а Даше — мертвый ребенок. Это очень страшные вещи, страшная сцена. Помните, когда она проснулась, он умер, а у него волосики дыбом? Она говорит: он умер, а меня рядом не было, он один встретил…

Автор одной статьи про любовную линию Пелевина приходит к выводу о том, что он просто сам никогда никого не любил. Что вы думаете о такой догадке?

Во-первых, я думаю, что это не её дело совершенно, кого он там любил. Он перед ней не отчитывался. Не надо лезть своими критическими руками в личную жизнь писателя. Мне кажется, что Пелевин в любом случае заслуживает, чтобы о нём говорили с уважением.

Что касается любовной линии у Пелевина, то самая убедительная любовь, которая у него изложена,— это любовь между Затворником и Одноглазкой, крысой, любовь цыплёнка и крысы, потому что это любовь, построенная на общем изгойстве: она чужая среди крыс, он чужой среди цыплят, они оба самые умные. Вот это настоящая любовь.

И знаете, я за годы жизни долгой пришёл к выводу, что всё-таки в любви, наверное, основой является высокая степень…

Почему из всех рассказов Владимира Сорокина вы выделяете «Черную лошадь с белым глазом»?

За иррациональность. Вот как раз в повести «Vita Nostra. Работа над ошибками» дается такое задание: опишите нечто через его противоположность. Опишите что-то через предметы, заведомо не являющиеся его частью или его сутью. Апофатически, так сказать. Это очень трудно.

Вот Сорокин сумел описать войну, ужас войны, ужас террора и ужас последующий, ужас следующих 4-х лет, не прибегая даже ни к каким иносказаниям. Просто описав один предвоенный день глазами девочки. Причем девочки маленькой, ничего не понимающей, которая просто заглянула в глаз лошади, и в глазу этой лошади увидела весь кошмар XX века.

Это великое искусство. Это надо уметь. Будто такой пластовский пейзаж, тоже…

По какой причине у Николая Гоголя и Виссариона Белинского завязалась переписка?

Он возник, потому что Белинский не читал второго тома «Мертвых душ». Вот, понимаете, какая штука? У Михаила Эпштейна, очень мною любимого, у него есть очень зрелая мысль о том, что художника всегда можно уподобить беременной женщине. Надо очень его беречь. Потому что мы не знаем, что он родит, что там внутри. Мы не знаем будущей судьбы этого ребенка, но можем его изуродовать в утробе. Белинский реагирует на «Выбранные места…», и это понятно. Но вот, к сожалению, почти никто, даже Игорь Золотусский, предпринимавший попытки реабилитировать эту книгу, они не проследили соотношения, сложного соотношения между этой книгой и вторым томом «Мертвых душ».

Мне представляется, что второй том…