Садической — вряд ли, а то, что это преодоление каких-то комплексов своих — это бесспорно. Но вместе с тем не стоит забывать, в каких обстоятельствах эта книга создалась. Это такая реакция на волну зверств конца 80-х — начала 90-х годов, когда в проснувшемся обществе зверство зашкаливало. Когда убийство стало повседневностью. И в некотором смысле самая точная книга об атмосфере ранних 90-х — это сорокинский гротеск. «Сердца четырех» — это такой антипроизводственный роман. В производственном романе бетон строили, созидали; в романе антипроизводственном в него закатывали, но суть его не изменилась. Это такая реакция советского общества на его десоветизацию. Зверское было время, да. И поэтому роман Сорокина остается довольно ценным свидетельством.
Другое дело, что, мне кажется, чрезвычайная жестокость некоторых эпизодов, их, скажем так, избыточность, заставляет забыть об исключительно изящной фабуле, по которой все эти злодейства совершаются абсолютно бесцельно, ради каких-то механистических совершенно результатов, ради цифр (здесь, кстати, предсказаны в некоторых отношениях пелевинские «Числа»: герой Пелевина верят в тройку и четверку и боится сорока трех, а, соответственно, «сердца четырех» застывают, образуя такой ряд цифр) — это попытка представить себе механическую этику, торжество ритуала над смыслом. Это нормально, и это довольно точно описано. И атмосфера там совершенно уловлена. Но я боюсь, что этот избыток многих отвратил (и меня в том числе) настолько, что изящество фабулы от меня скрылось. Надо сказать, что в моем тогдашнем отзыве раздражение было избыточным. Надо было восхищаться.
