Войти на БыковФМ через
Закрыть

Что вы думаете об Олафе Стэплдоне? Справедливо ли утверждение, что этот последовательный материалист всю жизнь пытался написать своеобразный Сверхновый Завет?

Дмитрий Быков
>50

Стэплдон, во-первых, всё-таки был не совсем материалистом. Он считал себя сторонником теории эволюции, но подходил к этой теории, прямо скажем, абсолютно безумным образом. Стэплдон — это такой довольный видный британский мыслитель и романист, которого ставили рядом с Уэллсом. Уэллс его очень высоко оценил. Но так случилось, что действительно массовая культура его никогда не принимала.

Я никогда не читал (хотя я знаю, про что там — то есть я пролиставал) его наиболее известных романов. Вот эта книжка «Последние и первые люди», «Last and First Men» — там человек, живущий на Нептуне, принадлежащий к 18-му поколению человеческой цивилизации, рассказывает судьбу этих поколений. Это очень скучно. Это немножко похоже на Деблина, на этот его знаменитый роман «Горы, моря и гиганты». Это такая довольно занудная антиутопия про 18 цивилизаций, сменивших друг друга. Это строго говоря, не роман, а эссе — по-моему, довольно монотонное, абсолютно без каких-то живых персонажей. И, по-моему, такая же занудная книга «Создатель звезд». Но я ее, опять-таки, не стал читать.

А вот что я у него читал и что я у него ценю необычайно высоко… Я несколько раз читал в Штатах такой семинар «Человек и животное в фантастике XIX-XXI веков». И главным образом это было на тему трансформации. В общем, если говорить серьезно, то это, конечно, зеркало классовых превращений. Может ли, условно говоря, кто был ничем, стать всем?

В фантастике это превращается в роман о человеке и животном типа «Острова доктора Моро»: можно ли путем хирургической операции сделать из человека животное и наоборот? Животное из человека, как показывает наш современный опыт, сделать нетрудно и даже без всякой хирургической операции. А вот как можно сделать из человека животное — об этом, начиная с Уэллса, думали очень многие.

Понятное дело, в России «Собачье сердце» и «Человек-амфибия» — скрестить человека с животным. Робер Мерль с его «Днем дельфина» («Разумное животное»). Север Гансовский с его «Днем гнева», где из отарков, разумных медведей, сбиваются стаи. Господи, Киз с «Цветами для Элджернона», где разумный магический мышонок с потрясающими когнитивными способностями.

И в этом ряду, по-моему, наиболее достойный текст — по крайней мере, сопоставимый с «Собачьим сердцем» — это роман Стэплдона «Сириус: История о любви и разлуке». Там герой влюблен в девушку, а папа данной девушки является очень крупным нейрофизиологом. Он проводит эксперименты на собаке. И вот овчарка Сириус — мало того, что у нее удалось стимулировать кору мозга, и у нее появилось абстрактное мышление — она выучилась говорить. Но она говорит с таким очень странным акцентом, поэтому герой никак не понимает.

И ужас в том, что герой влюблен в эту девушку, и Сириус влюблен в эту девушку. А она не знает, кому отдать предпочтение. Она ему говорит: «Понимаешь, во-первых, Сириус любит меня серьезнее. Для него я действительно весь мир. Он любит так, как умеют любить только собаки. Во-вторых, он будет мне верен всегда. Собачья верность не рассуждает. Вот тебе я скажу «Уходи», и ты утешишься. Хотя я и тебя люблю — люблю-то я тебя».

Там герой, например, моет посуду, а Сириус смотрит на него с мучительной завистью, потому что у него рук нет — «у меня лапки». Он, конечно, не может для нее быть ни партнером, ни спутником. Но тут встает вопрос о том, что такое любовь. Любовь — это ведь, оказывается, не секс.

Понимаете, действительно, вот этот Сириус не может быть ее партнером. Никакой зоофилии в этом романе нет. Но он любит ее глубже, сильнее, умнее, чем все люди. И она делает ставку на эту собаку. Потому что собака не предаст. Потому что есть отсутствующий у человека инстинкт верности. У человека есть инстинкт рабства — это хуже, это страшней, и мы сейчас это наблюдаем. Но вот инстинкта абсолютной верности, инстинкта морали, морали на уровне инстинкта у человека нет. И вот об этом роман Стэплдона.

Он такой грустный! Понимаете, самое ужасное, что примерно где-то во второй трети (там очень много научных отступлений — это всё можно пропускать) он начинает так любить эту собаку, так ее понимать! Как в «Цветах для Элджернона» вы начинаете уважать этого мышонка и безумно ему сострадать.

«Сириус» — это действительно классный роман. И тема не закрыта. Потому что расчеловечивание человека, описанное у Булгакова в «Собачьем сердце», и случилось в 30-е, как и было предсказано, и сейчас не за горами. Потому что человек — довольно опасное животное. И всё-таки мы, наверное, не венец эволюции.

Я всё чаще вспоминаю очень важную книгу того же цикла — «Войну с саламандрами»: не займут ли наше место саламандры? Которые послушнее, организованнее и в каком-то смысле человечнее. Помните, там же говорит Шоу: «Душа у саламандр непременно есть, и это отличает их от человека»,— такой тонкий, стилизованный, очень точный парадокс Шоу, который выдумал Чапек.

Вот не займут наше место? Ведь практически все (обратите внимание, это очень интересная тенденция), кто писал о гуманизированной собаке (кроме Булгакова), отдавали ей предпочтение. «Внук доктора Борменталя» Житинского — Шариков оказался единственным приличным человеком на весь поселок. «Разумное животное» Мерля — дельфин единственный, кто не хочет участвовать в войне. Отарки Гансовского не лучше людей, но они эффективнее людей и лучше организованы. И поэтому людям приходится научиться сбиваться в стаи.

То есть в конфликте между животным и человеком животное почти всегда выигрывает за счет двух вещей: иногда за счет того, что оно на уровне инстинкта добрее, а иногда за счет того, что оне способне к солидарности. То есть человек утратил очень многие черты стаи, но ничего не приобрел взамен — ни критичности, ни способности действовать в ущерб себе.

Всё чаще у Пелевина, у Сорокина (например, в «Докторе Гарине») возникает идея соития с нечеловеческим. А в фильме «Титан» — пожалуйста: машина оказывается более предпочтительным, более привлекательным сексуальным объектом. Это как вспомнить из Андрея Добрынина:

Не лоскуток, не уголок оборки —
Я запах твой храню в своей душе.
Так пахнет, выехав из цеха сборки,
Сверкающий автомобиль «порше».

То есть вот эта эротическая привлекательность машины угадана русской поэзией задолго до «Титана». Это я к тому, что сексуально привлекательным объектом животное может стать — оно лучше человека в некоторых отношениях. Может быть, поэтому любовь Джессики Лэнг к Кинг-Конгу была одним из самых трагических и самых безответных чувств в кинематографе ХХ столетия.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кого бы вы порекомендовали включить в школьную программу из современных авторов?

Ну уж, конечно, Пелевина — я думаю, обязательно. Петрушевскую — конечно. Токареву — конечно. Мне интересно было бы говорить о 70-х годах, но это уже далеко не современники, это уже «утонувшая Атлантида». А вот литература 90-х — от неё очень мало осталось. Но в любом случае мне кажется, что некоторые рассказы Сорокина из «Нормы» (особенно, конечно, «Падёж») достойны изучения — именно потому, что это очень забавная и при этом страшная трансформация принципов соцреализма, очень наглядные тексты. Ну, как любая пародия, но здесь это очень качественная пародия. Я думаю, что имело бы смысл почитать Ксению Букшу, в частности «Алёнку-партизанку». Из стихов? Трудно мне сказать. Во всяком случае, поздний…

Автор одной статьи про любовную линию Пелевина приходит к выводу о том, что он просто сам никогда никого не любил. Что вы думаете о такой догадке?

Во-первых, я думаю, что это не её дело совершенно, кого он там любил. Он перед ней не отчитывался. Не надо лезть своими критическими руками в личную жизнь писателя. Мне кажется, что Пелевин в любом случае заслуживает, чтобы о нём говорили с уважением.

Что касается любовной линии у Пелевина, то самая убедительная любовь, которая у него изложена,— это любовь между Затворником и Одноглазкой, крысой, любовь цыплёнка и крысы, потому что это любовь, построенная на общем изгойстве: она чужая среди крыс, он чужой среди цыплят, они оба самые умные. Вот это настоящая любовь.

И знаете, я за годы жизни долгой пришёл к выводу, что всё-таки в любви, наверное, основой является высокая степень…

Почему из всех рассказов Владимира Сорокина вы выделяете «Черную лошадь с белым глазом»?

За иррациональность. Вот как раз в повести «Vita Nostra. Работа над ошибками» дается такое задание: опишите нечто через его противоположность. Опишите что-то через предметы, заведомо не являющиеся его частью или его сутью. Апофатически, так сказать. Это очень трудно.

Вот Сорокин сумел описать войну, ужас войны, ужас террора и ужас последующий, ужас следующих 4-х лет, не прибегая даже ни к каким иносказаниям. Просто описав один предвоенный день глазами девочки. Причем девочки маленькой, ничего не понимающей, которая просто заглянула в глаз лошади, и в глазу этой лошади увидела весь кошмар XX века.

Это великое искусство. Это надо уметь. Будто такой пластовский пейзаж, тоже…

Согласны ли вы с мнением, что Владимир Сорокина пишет о маргинальных вещах, а сам ничего страшнее банкета не видел? Есть ли у него травма, или это всё игра?

У Сорокина есть серьезная травма. У него их много, и главной травмой было его советское детство. Он много повидал в жизни тяжелого и страшного. Это касается и советского школьного воспитания, и диссидентства, и обысков, и арестов. Не забывайте, что первая сцена в «Норме» написана на личном опыте.

Сорокин был запрещенным писателем. Потом Сорокина травили уже «Идущие вместе», потом Сорокина травили пришедшие им на смену, разнообразные приползшие. Сорокина и действительность травмирует. Он человек чуткий и, как все чуткие люди, он эмпатичен и реагирует на мир достаточно болезненно.

Вообще, понимаете, разговоры о том, кто что страшного видел… Один человек побывал в концлагере и…

Что мы теряем, если не прочитать Марселя Пруста? Почему у ярких авторов, таких как вы или Пелевин, сейчас кризис жанра?

Видите ли, ни о каком кризисе жанра применительно к Пелевину точно говорить нельзя. Потому что пелевинские самоповторы не означают, что он не может написать хорошую книгу. Может. Но по разным причинам не считает нужным.

Что касается своего какого-то кризиса жанра, то, простите меня, говорить так следовало бы, наверное, значило бы гневить бога. Я вот уж на что пожаловаться не могу, так это на какой-то кризис в последнее время. Мне сейчас пишется как-то гораздо лучше, чем раньше. Другое дело, что я выпускаю романы не каждый год, но я могу себе это позволить. У меня нет контракта, который обязывал меня это делать. И я могу себе позволить роскошь проживать роман. Проживать его год, два, если…

Какое у вас впечатление осталось от «Ледяной трилогии» Владимира Сорокина?

Что касается «Ледяной трилогии» в целом. Мне она представляется крайне эклектичной. И в каком-то смысле это, понимаете, отход назад на позиции такой довольно наивной фэнтези. Я не буду углубляться в эту Теорию мирового льда и вообще в фабулы этого произведения — прежде всего потому, что меня это художественно не убеждает. Мне кажется, что Сорокин — гениальный деконструктор чужих сочинений и, к сожалению, довольно наивный строитель собственных фантазий, вторичных по отношению даже к фантастике семидесятых годов.

Что касается какого-то нового слова в нем, которое, безусловно, было, мне показалось, что оно есть в «Метели». В «Метели» есть новая интонация, такая неожиданно не…