Войти на БыковФМ через
Закрыть
Кино

Потеряли ли мы Михаила Ефремова как актера?

Дмитрий Быков
>250

Да нет. Как бы вам это объяснить? Мне кажется, что одна из самых страшных опасностей, которая подстерегает артиста, писателя, художника в целом,— это когда он начинает свои актерские практики переносить в жизнь. Это называется иногда «заиграться». Но это не заигрывание — это когда ты свою жизнь делаешь сюжетом своего текста, как Есенин свой алкогольный распад сделал темой «Москвы кабацкой». Это гениальная книга, хотя в ней вкусовые провалы чудовищные, но это хроника распада. И вы знаете, чем это закончилось. Тут дело не в алкоголе. Мне кажется, что такой же эксперимент ставил над собой Кроули — великий писатель, на мой взгляд, прежде всего писатель. Человек не то чтобы заигрывается, но человек начинает проживать это в искусстве. Вот Высоцкий тот самый случай, не зря он такая инкарнация Есенина. С наибольшей силой это пережила, наверное, партнерша Высоцкого по сцене Демидова, которая сказала: «В какой-то момент я почувствовала, что он перешел грань в «Гамлете». Да, он играл гениально, но он перестал играть и начал жить. И он начал умирать в «Гамлете», он начал уничтожать себя. А это то, чего в искусстве быть не должно.

Толстой, когда начал играть бегство из дому, а ведь именно бегство было главной темой его позднего творчества, у меня большая лекция была про это. В «Отце Сергии», в «Посмертных записках старца Федора Кузьмича», особенно в «Хаджи-Мурате»,— везде бегство. Он же прожил «Хаджи-Мурата»; бегство он сыграл и умер. Вот это страшная тема, это могло быть темой серьезного исследования. В тот момент, когда человек перестает играть, пересекает грань между собой и образом и начинает жить, это иногда заканчивается для героя трагически. И я думаю, что мы не то что потеряли Ефремова как актера. Мы приобрели Ефремова нечеловеческой силы, который начал платить своей жизнью и — так получилось — чужой жизнью, хотя это не входило совершенно в его планы. Он вот так сжигал себя. И то, что он так играет сейчас,— кому-то это кажется трусостью, кому-то распадом, а он проживает страшную роль, которая очень назидательна, которая может оказаться очень страшным уроком. Как будто бог через него дает понять очень страшные вещи, вот так бы я сказал.

Я не люблю интерпретировать жизнь в терминах искусства, но я просто говорю, что, когда человек переходит грань (а он иногда переходит ее совершенно против своей воли), он перестает играть и начинает в этом жить. Тогда рядом с ним опасно находиться. Это просто я к тому, что в этой участи есть и трагедия, и величие, и ужас, и преступление. Это довольно страшно, на самом деле. Об этом феномене большой грех говорить. Это тоже «доктор Фаустус» своего рода. Я абсолютно уверен, что когда-нибудь о случае Ефремова будут написаны документальные романы и расследования, и психологические исследования,— это заслуживает того. Но мы же слышим сейчас только свист, улюлюканье, крики: «Наркоман, алкоголик, убийца! Пусть отсидит, пусть ответит, эта элита нас давит». Это какие-то персонажи «Яндекс.Дзен», которые и обитают в основном в компьютере, и лучше с ними как-то на дневном свету не пересекаться. Потому что какими они должны быть сами в семейной жизни, сколько там должно быть садизма,— потому что все улюлюкающие люди абсолютно, как правило, имморальны. Даже не аморальны, а имморальны. Я боюсь их, боюсь о них думать, это какие-то хтонические сущности.

Вот когда они отшумят, когда этот тип сладострастных осуждателей и сплетников вымрет (что маловероятно), тогда будут написаны действительно какие-то великие тексты о таких великих людях. Понимаете, художник, перешедший эту грань, становится опасен для окружающих, не только для себя. Но думать об этом я пока боюсь. Пока для меня есть мой друг Михаил Ефремов, о судьбе которого я страшно беспокоюсь, которого я очень люблю, невзирая ни на что. А абстрактно умствовать на эту тему мы можем, отвлекаясь от ситуации. Но в одном вы правы безусловно: это все равно страшное продолжение искусства, потому что искусство в жизни всегда продолжается страшно, и великое мужество отделять свою жизнь от искусства.

Этого я вам и желаю, желаю, чтобы судьба России поменьше была похожа на художественное произведение.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Любой ли читатель и писатель имеет право оценивать философов?

Вот Лев Толстой оценивал Ницше как «мальчишеское оригинальничанье полубезумного Ницше». Понимаете, конечно, имеет. И Толстой оценивал Шекспира, а Логинов оценивает Толстого, а кто-нибудь оценивает Логинова. Это нормально. Другой вопрос — кому это интересно? Вот как Толстой оценивает Шекспира или Ницше — это интересно, потому что media is the message, потому что выразитель мнения в данном случае интереснее мнения. Правда, бывают, конечно, исключения. Например, Тарковский или Бродский в оценке Солженицына. Солженицын не жаловал талантливых современников, во всяком случае, большинство из них. Хотя он очень хорошо относился к Окуджаве, например. Но как бы он оценивал то, что находилось в…

Как сделать программу для краткого школьного курса по литературе? Как объяснить школьникам, почему они начинают с тех или иных произведений?

Видите, ваша проблема — это общая проблема современного гуманитарного знания, прежде всего — в России. Потому что социологическая схема, марксистская схема на 90 процентов исчезла, скомпрометирована, а другая не предложена. И все попытки заменить марксизм структурализмом, по большому счету, ни к чему не привели. Я думаю, что программу следовало бы расширить и перекроить определенным образом, включить туда таких авторов, как, скажем, Успенских оба, и Глеб, и Николай. Гораздо шире представить Щедрина. Гораздо скупее представить, например, Толстого, потому что Толстой не понятен ещё, как мне кажется. И «Война и мир» не понятна, слишком масштабное высказывание для 10-го класса. А вот…

Не могли бы вы рассказать о забытых «писателях-романтиках» 70-х: Владимире Санине, Викторе Конецком и Олеге Куваеве?

Это как раз три автора, которые являют собой три грани, три варианта освоения пространства в русской прозе, прежде всего семидесятых годов. Понимаете, ведь для Советского Союза — вот такого типичного модернистского проекта — очень характерен был гумилёвский конкистадорский пафос: пафос освоения новых пространств, пафос проживания экстремальных пограничных ситуаций, огромного напряжения, странствия.

Естественно, тут романтический герой, который ещё, как правило, и альпинист, и одиночка; и в личной жизни у него всегда не ладится, потому что вот такой он романтический бродяга, а женщинам ведь всегда хочется уюта, и он может поладить только со скалолазкой, а с женщиной обычной,…

Не кажется ли вам, что иудаизм Льву Толстому был ближе, нежели христианство?

На самом деле диагноз Толстому, что Толстой по природе своей более ветхозаветен, чем новозаветен, он от многих исходил. Он исходил от Шестова, от его книги «О добре в мировоззрении Толстого и Ницше» (и Достоевского, уж за компанию). Он вообще, так сказать… Ну, то, что якобы Толстой не чувствовал благодати, не чувствовал христианства, не чувствовал духа причастия — это очень многие выводят, понимаете, из некоторых сцен «Воскресения», не без основания.

Мне это кажется неубедительным. Мне кажется, Толстой как раз из тех русских литераторов, который Бога видел, чувствовал, пребывал в диалоге. Для него диалог с отцом — нормальное состояние в дневниках. Наверное, потому, что сам был немного…

На чьей вы стороне в вечном споре Жеглова и Шарапова в сериале «Место встречи изменить нельзя» Говорухина о том, что работники МУРа не должны шельмовать? Если современные старшеклассники правильно поймут смысл спора, чью сторону они займут?

Я не знаю, тут весь вопрос в том, кто играет Жеглова. В книге Жеглов моложе и там он — отрицательный персонаж, или, по крайней мере, персонаж, который не вызывает симпатий. Там гораздо более матерый Шарапов, совсем не похожий на Конкина, настоящий разведчик, настоящий командир, который иногда действует мешковато, неуклюже, но это не от избытка сил. В нем нет интеллигентщины, в нем есть чистота, которая была, может быть, в Веньке Малышеве из «Жестокости» Павла Нилина. Да, собственно говоря, Шарапов и должен быть больше похож на Веньку Малышева, каким его сыграл Георгий Юматов в замечательной картине. Для меня спор Жеглова и Шарапова в книге актуален, в фильме он протекает в не слишком равных…

Правда ли, что в романе «Анна Каренина» Толстого Вронский старался избегать местоимений «ты» и «вы» в общении с Анной, так как «ты» — усиливает близость, а «вы» — звучит высокомерно?

Нет, это не так. Он говорит с ней то на «ты», то на «вы», как часто бывает у влюбленных пар, в отношениях, когда ссора заставляет говорить на «вы», а «пустое вы сердечным ты она, обмолвясь заменила» — это говорится наедине, при большом духовном расположении. Переход на «ты» всегда довольно труден, и непонятно, в какой момент он должен совершиться. После первой ли близости, после первого ли поцелуя, иногда это сразу бывает. Интересно, как Левин будет переходить на «ты» с Кити. Но вообще большинство семей у Толстого, ссорясь, начинают разговаривать на «вы». И Анне уже не удается обратиться на «ты» к Алексею Александровичу Каренину, мужу. Это мучительная, конечно, проблема. Но то, что Вронский избегает…

Есть ли какая-то параллель между стихами Окуджавы «Пока земля еще вертится» и Высоцкого «Дайте собакам мясо»?

Могу сказать. Я думаю, что есть определенная параллель. Это параллель вийоновская. Вийоновская тема – «я знаю все, но только не себя» – по-разному преломляется в поэзии 20-го века и прежде всего выходит на такое умозаключение: «Мне все видно, кроме меня самого, мне все подвластно, кроме меня самого; я могу за всех помолиться, кроме себя самого, потому что не знаю, чего мне просить для себя».

Эта тема есть у Окуджавы. Конечно, он лукавил, говоря, что «Молитва Франсуа Вийона» – это молитва жене. Безусловно, Ольга Владимировна сыграла в его жизни, в его творческом росте огромную роль. Конечно, Ольга Владимировна женщина поразительная, «зеленоглазый мой» – понятный…