Набоков и Вера совершенно ничего не понимали в реальном положении Пастернака. Они додумывались до того, что публикация «Доктора Живаго» за границей — это спецоперация по привлечению в СССР добротной иностранной валюты. Точно так же, как сегодня многие, в том числе Иван Толстой, акцентируют участие ЦРУ — спецоперацию ЦРУ в получении Пастернаком Нобелевской премии. Флейшман там возражает. Я не буду расставлять никаких акцентов в этом споре, но я уверен, что Пастернак получил бы Нобеля из без ЦРУ, прежде всего потому, что Россия в этот момент в центре внимания мира. Но, как мне представляется, сама идея, что «Доктор Живаго» мог быть спецоперацией властей просто продиктована тоской по поводу того, что «Докто Живаго» потеснил «Лолиту» в списке бестселлеров. Набоков, в принципе, уважал доброе имя мировой литературы, почему я и думаю, что пародии в «Пнине» адресованы Одоевцевой, а не Ахматовой. Уж про положение Ахматовой он все хорошо понимал.
Но насчет положения Пастернака — оно ему, во-первых, казалось (как и многим), не в пример более благополучным, чем у большинства его ровесников и единомышленников. Он считал, что действительно Пастернак счастливчик и везунчик. Ну и во-вторых, у Набокова случались иногда (нечасто, но случались) примеры творческой ревности, субъективизма, даже личной обиды. Он покаялся, например, в том, что слишком напал на Поплавского и не оценил прелести его стихов, потому что тот принадлежал к враждебному литературному лагерю. Да, бывает.
