Да знаете, не только в Израиле. Во всем мире очень своевременна мысль о величии замысла и об акулах, которые обгладывают любую вашу победу. Это касается не только Израиля. И если бы универсального, библейского, всечеловеческого значения не имела эта повесть Хемингуэя, она бы Нобеля не получила. Она не вызвала бы такого восторга.
Понимаете, какая вещь? «Старик и море» написан в минуты, когда Хемингуэй переживал последний всплеск гениальности. Все остальное, что он делал в это время, не годилось никуда. «Острова в океане», которые так любила Новодворская, – это все-таки повторение пройденного. Вещь получилась несбалансированной и незавершенной. Ее посмертно издали, там есть замечательные куски, но это вино мы уже пили. Например, «За рекой в тени деревьев» представляется мне эпилогом его карьеры и произведением таким оглушительно слабым, таким беспомощным, самолюбующимся, таким – страшно сказать – неумелым. Хемингуэй был умелым писателем, уже когда писал «У нас в Мичигане». С него действительно семь потов сходило на каждом рассказе, но навык он выработал. Первые 39 рассказов – это прекрасные сочинения: Сборник «Пятая колонна» и первые 39 рассказов». Он, кстати говоря, после этого никаких вторых 39 рассказов не написал. У него жанр новеллы кончился перед Второй мировой войной. Вероятно, потому что – сейчас я важную штуку сформулирую – Хемингуэй – это межвоенный писатель. Это очень важная формула.
Между Первой и Второй мировыми войнами расцвел его талант. Первая мировая дала ему тревогу, но и надежду. Вторая эту надежду убила. И писать ему стало, по большому счету, не о чем и незачем. Хемингуэй возрос на теме героизма, на теме байронизма; на том, что на современной войне, хотя она ведется двумя неприятными силами (как в Испании), но, по крайней мере, на этой войне еще можно быть героем, еще есть место быть мужчиной. Вторая мировая показала ему, что война ведет к расчеловечиванию, и больше ни к чему. И мужчиной быть больше негде. Вернее, ты можешь остаться мужчиной, но такой ценой, которая приведет к полному расчеловечиванию.
Иными словами, Хемингуэй как межвоенный писатель состоялся в период с 1922 по 1940 годы. Все, что он написал после «По ком звонит колокол», уже никуда не годилось. И «Islands in the Stream», и «Праздник, который всегда с тобой», или этот роман про лето, или «Райский сад»; все эти черновики, которые ни во что не могли превратиться, – все это попытки сделать себя прежнего. Понимаете, человечество – глубокая мысль Кушнера и, по-моему, верная – не выдержало Второй мировой. Оно не прошло какую-то финальную пробу. После того, что оно натворило, продолжать верить в идеалы было невозможно.
Фолкнер, у которого не очень хорошо обстояло дело в верой в человека, написал после этого «Притчу». Но Фолкнер еще несколько шедевров смог написать, хотя литература уже задыхалась. Понимаете, весь Сэлинджер осуществился после войны, но и он замолчал. Строго говоря, весь Сэлинджер – рефлексия на невозможность писать после войны и жить после войны. И «Выше стропила, плотники!», и в особенности, конечно, рассказы о Симоре Глассе (где он появляется живьем), – это рефлексия на невозможность письма. Он замолчал в 1964 году, уже формально…. Двадцать лет спустя по инерции работал. Так совпало, что его творческая зрелость пришлась на этот период.
Я думаю, что уже и автоэпитафией Хеллера было «Something Happened». Все, что он написал после этого, – это хорошая проза, но это не то, что мы называем Хеллера. «Что-то случилось» – гениальный роман. Но после него действительно что-то случилось. Он написал, конечно, и «Picture This», и «God Knows». Это выдающиеся по-своему книги. И даже «Good as Gold» – замечательное произведение, но все это уже, к сожалению, уже не Хеллер. Это попытки быть Хеллером после Хеллера.
У Воннегута были какие-то попытки, но это чистый абсурд, это уже не литература, как мы понимаем. Страшно сказать, у одного Набокова хватило сил, хватило внутреннего аристократизма продолжить писать. Да и то, «Ада» – это уже приговор. «На Терре ничего не может быть, а нужна Антитерра». Да и «Лолита» тоже… Правильно кто-то писал, что Лолита – ровесница Холдена Колфилда, она ребенок войны, понимаете? Вот это надо тоже понимать.
Ну вот, что касается Хемингуэя. Межвоенный Хемингуэй, который кончился в 1940-м, поднялся над собой, прыгнул выше головы, написав «Старика и море»; написав, что дело человечества проиграно и, может быть, само оно проиграно, но от этого его подвиг не меньше. Вот это admiration – ужас и восторг перед человеческой участью. «Старик и море» – библейского масштаба вещь, с библейским названием, библейскими героями, с библейским местом действия, с Левиафаном, с этой гигантской рыбой, которую нельзя уловить удою. А он ее уловил удою! Книга Иова, на самом деле. Сантьяго – это новый Иов.
Но в чем проблема? После того, как ты его уловил и привязал к лодке, все равно его съели. От истины, которую ты открыл; от истории, которую ты прожил, остался колоссальный скелет, который напоминает о величии участи, но, к сожалению, эту рыбу не съешь, не продашь, эту рыбу не покажешь людям. «Старик снились львы» – понятно, почему они ему снились. Лев пустыни – библейское животное, царь зверей, который, однако, обречен всегда на поражение. Потому что на чем основан сюжет антиутопии? У человека есть ментальное бессмертие и физическая хрупкость. Собственно говоря, антиутопия именно на этом противоречии стоит. Поэтому если уж говорить о «Старике и море», то в каком-то смысле это завещание человечества. Я бы не сказал, что это завещание самого Хемингуэя, но это завещание человечества. Нобеля он своего словил абсолютно заслуженно, пусть и позже Фолкнера. Можно спорить об этих вечных конкурентах.
Конечно, ему дали премию по итогам. Конечно, такие шедевры, как «Иметь и не иметь», «Фиеста» или «Прощай, оружие!», сияют по-прежнему. Но получил он эту премию в период своего упадка, в период своего поражения, и не только своего. Поэтому «Старик и море» – последний вскрик побежденного, последний плевок боксера в лицо сопернику, последний вопль умирающего гладиатора (очень не случайная для Хемингуэя метафора). Конечно, «Старик и море» – вещь, которая заслуживает Нобеля уже по одному своему статусу.
