Да нет, на пути к фашизму, скорее, толпа. Если говорить серьезно, то не презрение к толпе, а презрение к массе, презрение к человеку вообще и вера в сверхчеловеческого героя, одиночку; в романтического греховного, как правило, трагического персонажа. Вот тоже один ребенок спросил меня как-то: «Почему так трагично мировоззрение Хемингуэя?» Я просто попросил задать все вопросы, которые накопились за время курса иностранки. Естественно, мы преимущественное внимание уделяли двадцатому веку, потому что там спорить о Петрарке? Хотя и там есть, о чем спорить, но нам ближе Хемингуэй или Кафка. Забавно, кстати, было бы представить их встречу.
Так вот, трагедия Кафки и Хемингуэя во многом одной природы, как ни странно. Понимаете, европейский романтизм девятнадцатого столетия во многом возник вокруг фигуры Наполеона. А трагедия такого романтика, как Хемингуэй, порождена на 90 процентов тем, что это романтик без Наполеона. Не было Наполеона в Первой мировой войне, не было фигуры, сопоставимой с Наполеоном в начале двадцатого века. Что, Гитлера считать такой фигурой? Нет, конечно! Что, Сталина считать таким новым консулом, маленьким капралом? Нет, конечно. Это фигуры, которые по сравнению с Наполеоном никакой критики не выдерживают. Да они и так ее не выдерживают, но если сравнить с Наполеоном, то они недостойны были бы в аду вариться с ним в соседнем котле. Мне кажется, что трагедия этого поколения в результате в том, что нет романтического героя, что романтический герой обречен. Это же трагедия Юкио Мисимы, скажем.
Юкио Мисима ― очень крупный писатель, но трагедия в том, что ему самому пришлось стать романтическим героем и жертвой. Нет персонажа, которого можно было бы поставить в центр новой романтической мифологии. В результате романтизм вырождается в такое самоуничтожительное, в такое довольно суицидное течение, когда человек выполняет свой долг, и при этом winner gets nothing ― победитель не получает ничего. И венцом такой карьеры резонно становится самоубийство, ничего не поделаешь.
