Идеальную форму выбрал По, написав «Вильяма Вильсона». Если говорить более фундаментально, более серьезно. Вообще «Двойник» заслуживал бы отдельного разбора, потому что там идея была великая. Он говорил: «Я важнее этой идеи в литературе не проводил». На самом деле проводил, конечно. И Великий инквизитор более важная идея, более интересная история. В чем важность идеи? Я не говорю о том, что он прекрасно написан. Прекрасно описан дебют безумия и раздвоение Голядкина. Я думаю, важность этой идеи даже не в том, что человека вытесняют из жизни самовлюбленные, наглые, успешные люди, что, условно говоря, всегда есть наш успешный двойник. Условно говоря, наши неудачи – это чьи-то удачи. Это идея, которую потом Маканин воплотил в «Ключареве и Алимушкине», когда все неудачи Ключарева – это удачи Алимушкина. Человек счастлив за счет другого, у которого все плохо.
Там два Голядкина – Голядкин маленький и Голядкин успешный. Условного говоря, наглый двойник, счастливец вытесняет из жизни и доводит до дурдома несчастного маленького человека. Но мне кажется, что значимость идеи (и то, что Достоевский считал значимой идеей повести) в другом. Там очень много гоголевщины, стиль там совсем ему не присущий. Но мне кажется, что главная проблема «Двойника» в другом: человек живет не одну жизнь. Вот у нас два полушария мозга, и точно так же мы живем в двух реальностях. Я в «Иксе» пробовал это выразить: квадратное уравнение имеет два корня, так же и человеческая жизнь имеет два полюса. Когда мы просыпаемся поутру вдруг беспричинно счастливыми или беспричинно несчастными – это кажущаяся беспричинность, это наш двойник живет там за нас этой жизнью. Мы вторую эту жизнь не видим и не сознаем, а он там не знает нашей нынешней. Но мы живем, безусловно, на два фронта.
И вот то, что Голядкин не один, а его двое – как идея литературная это прекрасно. Что где-то есть счастливый Голядкин, наглый и самоуверенный, в которого влюбляется дочка столоначальника. Условно говоря, у нас некий счастливый двойник ворует нашу жизнь. У Гоголя это персонифицировало в «Носе». Есть нос, который может быть счастлив. Нос – это наша грань, наш shape. И если бы мы избавились от носа, нос отдельно без нас прожил бы счастливую жизнь. А в целом мы как носители носа несчастны, именно потому, что в нас слишком много намешано.
Вот эта идея двойного существования кажется мне и чрезвычайно удобной, и чрезвычайно перспективной для литературы. Я четко про себя знаю: пока я живу здесь, веду эфиру, преподаю в универе, пишу книжки, мое внутреннее «я» ведет совершенно другую жизнь, от меня совершенно независимую. И иногда очень редко, при написании стихов, мы выходим с этим «я» на прямой контакт. Потому что его тайная жизнь внутри меня абсолютно мне неизвестна.
У меня в поэме «Сон о круге» есть попытка сравнить наш внутренний мир с домом, где мы давно не бывали. В этом доме идет какая-то своя жизнь. Но согласитесь, что мы на контакт с собой выходим довольно редко. Мандельштам говорил (писал в одном инскрипте): «Мои стихи – это вспышки сознания среди морока будней». А у Сартра сказано, что подлинная встреча с собой, со своей экзистенцией всегда сопровождается тошнотой, каким-то вестибулярными явлениями. Потому что действительно, что такое тошнота? Это момент прислушивания к себе, момент осознания подлинного мира. Настоящая реальность от человека чаще всего ускользает. И вот «Двойник» об этом, об этой двойной жизни. И это чрезвычайно важно.
Я больше скажу: два главных произведения ХХ века, рассказ Набокова «Ultima Thule» (как бы недописанный роман «Solus Rex») и «Творимая легенда» Сологуба – они об этом же. Они о том, что сологубовская жизнь, сологубовская триродовщина происходит в двух планах. В одном плане Триродов – муж Ортруды (у Набокова – Белинды), на далеком северном острове он король, а в имении в средней России – он помещик Триродов. Почему «Триродов»? Потому что, видимо, этими двумя сущностями не исчерпывается, а есть какая-то третья, которая автор. Не случайно, кстати говоря, Триродов является внешне абсолютной копией Сологуба, это автопортрет.
Главная догадка в том, что каждый человек живет в двух мирах. Точно так же, как есть Кинбот и есть Боткин. Ведь это тоже, понимаете, условно говоря, сколько бы Набоков не открещивался от Достоевского (открещивался он понятно почему: его двоюродный дед заведовал Петропавловкой, где в это время сидел Достоевский, мы не любим тех, перед кем виноваты – особенно исторически), но у него в «Бледном огне» абсолютно та же схема, что и у Достоевского. Есть Кинбот, а есть Боткин. Боткин – несчастный, никем не любимый, абсолютно всеми презираемый, да вдобавок гомосексуалист, да вдобавок одиночка, это, условно говоря, реально существующий персонаж. А Кинбот – выдуманный или осознаваемый им, этого я не знаю. Это выдуманная или осознаваемая им реальность, в которой он принц далекого северного королевства, называемого Зембла.
Так же и в «Аде» – есть Терра, а есть Антитерра. В одной жизни ты Набоков, в другой – ты живешь тем миллионером, наследником Рукавишниковых, каким ты был, если бы не случилось этой Октябрьской революции. Набоков жил этой жизнью. С одной стороны, он бедный берлинский эмигрант, который преподает теннис, английский язык и бокс, бегает по частным урокам и при этом гениальный писатель. А с другой стороны, ты гений, аристократ и миллионер, который, как Ван Вин, живет на Антитерре. При этом с одной стороны ты Набоков (условно говоря, Годунов-Чердынцев, хотя это тоже сложный персонаж) – человек, который больше всего ценит успешность, талант и гордость (как он сам говорил), а с другой ты – Ван Вин, довольно отвратительный тип – густо волосатый, страшно самоуверенный. Такой Горн. Я же, в общем, разделяю отношение Набокова к «шлюшке Аде», как он ее называл. Ну и, ничего не поделаешь, отношение Набокова к Вану, потому что Ван – это такой господин Голядкин, второй Голядкин, Голядкин наглый.
Я думаю, что и Годунов-Чердынцев – не особенно приятный человек. Это из тех двойников Набокова, в которых он объективизировал, объективировал и выбрасывал из себя то, что не любил. Годунов-Чердынцев, как к нему ни относись, неприятный человек. Самовлюбленный очень. Да и стишки у него так себе, если честно. Набоковские лучше.
Вот эта идея двойника, идея успешного нашего внутреннего «я», которое не обладает нашей внутренней рефлексией, а обладает нашей внешностью и фамилией и вытесняет нас из жизни, эта идея одновременного сосуществования в двух мирах, – я не нашел бы для этого оптимальной формы. Но, с другой стороны, у меня об этом «Икс» написан. «Икс» написан о том, что предметом и стимулом творчества является зазор между нашими двумя «я», и слава богу, что эти «я» между собой не контактируют. Потому что их контакт, их слияние закроет, условно говоря, певчую щель, в которой свистит ветер.
