Книга Бабикова «Прочтение Набокова» вызвала очень много возражений, ещё будучи напечатанной в виде статьи. Но одна заслуга Бабикова несомненна — это полная реконструкция замыслов второй части «Дара» и его многообразных и тонких связей с «Solus Rex». Набоков действительно всю жизнь более или менее сочинял один роман, «метароман Набокова», как это называет Виктор Ерофеев, но у него был свой русский метароман и был английский. Английский метароман всегда о гибели жены и о загробной встрече с ней. И последняя русская попытка такого романа — это «Solus Rex». Совершившаяся английская попытка — это «Bend Sinister» и, в наибольшей степени, конечно, «Pale Fire», который я считаю абсолютно великим романом.
Вот реконструкция второй части «Дара», в которой Зина Мерц гибнет под колесами автомобиля и Чердынцев в одиночестве сходит с ума, мне кажется важной, и я благодарен Бабикову прежде всего потому, что у меня-то к Чердынцеву отношение далеко не апологетическое. Я его ставлю не очень высоко. Я считаю, что жизнь Чернышевского противопоставлена жизни Чердынцева, довольно примитивной, именно потому, что Чердынцев из породы победителей. Он владеет жизнью, но ключей от жизни у него нет, ключей счастья ему не дано, ему не дано понимать главное. Чернышевский обладает какой-то волшебной, высшей доблестью, даже подневольной, даже не желая этого. А Чердынцев — самодовольный и волосатый вариант Горна.
Для меня эта вторая часть «Дара» является косвенным подтверждением моей мысли, моей неприязни. Да, могла бы быть гениальная сцена: последний, единственно реальный ночной разговор Кончеева с Чердынцевым, но в целом Чердынцев, потерявший Зину — музу и утешающийся то с проституткой, то с любовницей, а потом один сходящий с ума в Ницце,— это опять Чердынцев, лишенный ключа к главному, ключа к жизни. Вот Зина — это волшебная женщина, муза, символ,— все, что угодно. А Чердынцев времен второй части «Дара», двадцать лет спустя,— это персонаж почти отталкивающий, почти как Фердинанд из «Весны в Фиальте». И Набоков бесконечно жалел бы его и сочувствовал бы ему, но нельзя сказать, что он бы его любил и что он хотел бы им быть. Вот это для меня очень принципиально. Такие герои, как Путя или Кречмар и даже такие герои, как Гумберт, все-таки автору милы. Пнин ему вообще бесконечно дорог. А вот Чердынцев из второй части вызывает довольно сложные чувства. И даже, скорее сказать, временами просто отвращение.
