Знаете, в первой моей американской поездке меня познакомили с одной слависткой, и у нее любимым чтением было «Приглашение на казнь». Она все время там отслеживала интертекстуальные вещи, а я как раз собирался читать «Аду», она тогда еще не была переведена. Я ее спросила, читала ли она ее. Она говорит: «Знаете, не дочитала. Вот вам мой ответ. Не могу». Я очень люблю «Аду», первую часть особенно. Принцип убывания частей в «Июне» позаимствован оттуда. «Ада» очень интересный роман, но что хотите делайте, но его теоретическая часть — «текстура времени» — представляется мне чистой казуистикой, и потом, Набоков же не любил Вана Вина. Это персонаж, ему глубоко неприятный. И поэтому маркированный, несколько звериный волосатостью, физической силой, плотской неутомимостью… Поэтому его суждения о природе времени носят характер такой же, понимаете, провокативный, пародийный. Мне кажется, что самое интересное, что есть в «Аде» — это линия Люсетты, вот Люсетту он любил. Люсетта — это чистая героиня, прелестная, и я с наслаждением читал все, что с ней связано, и смерть ее, самоубийство в волнах — это безумно печально.
Ван и Ада — это борьба с двумя демонами, которые мучили его всю жизнь, которыми он был одержим, и он хотел нанести этому демону, судя под наброскам, последний удар в «Оригинале Лауры» (или в «Происхождении Лауры», как хотите). Мне кажется, что эта неотразимо привлекательная Лилит, «шлюшка Ада», как он ее называл,— это, мне кажется, скорее тяготивший его образ. Притом, что Ада безумно привлекательна, эта Ада с ее подмышечной порослью, шестнадцатилетняя на острове; Ада, которая, значит, так прелестно соблазняет его, с такой обреченностью ему принадлежит. Нет, она очаровательна, но это демон, это соблазн. Он так это понимает, для Набокова проблема соблазна вообще не последняя, и для него, я думаю, что и революция — страшный соблазн. Он моралист высокий, такое у меня есть ощущение. И сам он говорит, что «меня, всегда считавшегося стилистом, может быть, только после смерти будут считать защитником традиционной морали, для которого значительнее всего были нежность, талант и гордость». Думаю, что да.
«Ада» — замечательный роман, но его вторая половина очень скучна, и потом, вот эта сцена, когда Ван целует шею пятидесятилетней Ады, повторяя «обманщица, обманщица»,— как хотите, меня эта сцена не трогает ничуть. Я ненавижу этот женский тип; может быть, ненавижу потому, что он всегда остается недоступным, таким неуязвимым, непобедимым.
