Николай Чуковский своей невесте Марине (сын Корнея Ивановича) говорил: «Только люди со вкусом понимают, что Некрасов — великий поэт». Это действительно надо понимать. Мы как-то с Катькой вспоминали источники этой цитаты про печенегов и половцев, там же не только Плевако: все вынесли, то вынесли, то вынесли. Это тут, конечно, восходит и к Пушкину:
Ее, беснуясь, потрясали —
Смотрите ж: все стоит она!
А вкруг ее волненья пали —
И Польши участь решена…
Это такой довольно распространенный русский риторический прием: и то вынесли, и это вынесли; и королева Елизавета на примере Англии тоже этим пользуется. Но лучше всего это сделал Некрасов. Я, знаете, жутко люблю это зацитированное, замусоленное, но абсолютно гениально построенное стихотворение про железную дорогу и особенно я слышу эту сардоническую интонацию, эту хриплую, некрасовскую интонацию, этот надорванный лиризм и эту кислую желчь, которая здесь слышится:
Да не робей за отчизну любезную…
Вынес достаточно русский народ,
Вынес и эту дорогу железную — (какой чугунный звон!)
Вынесет все, что господь ни пошлет!
Вынесет все — и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.
Жаль только — жить в эту пору прекрасную
Уж не придется — ни мне, ни тебе.
Вот это нарочито плохая рифма, подчеркивающая нарочитую шаблонность пророчества, в сочетании с этой невероятной строкой — «вынес и эту дорогу железную» — это так классно!
Чуковский обладал гениальным вкусом; вкусом, который мало имеет аналогов в русской литературной критике, и я всегда с наслаждением читаю его статьи. Двух я знаю авторов, чей вкус был бы так безупречен, так точен. Даже у Айхенвальда бывали сбои, хотя он, безусловно, очень умен, и его критика Белинского очень основательна (кстати, Волгин замечательно анализирует эту коллизию в новой книжке «Странные сближения»). Но вот два человека со вкусом совершенно безупречным; жаль, что они не были знакомы.
Святополк-Мирский и Чуковский, два гениальных критика. И писали эти критики лучше всего, на писаревском уровне, с писаревской хлесткостью, с его лаконизмом таким. Кстати, у Писарева тоже вкус был безупречным, он же Онегина один понял, как мне кажется.
У меня есть ощущение, что Чуковский из всех, кто писал о русской поэзии в XX веке, понимал даже больше, чем мог выразить. Не всегда у него был инструментарий для этого выражения. То, как он понимал Полонского; то, как он понимал Блока; то, как он чувствовал ритм чеховской прозы, во многом близкой к поэзии по приемам своим, по композиции,— это выдает, конечно, в Чуковском гения этого дела.
