Он очень мужественный человек. Вот реально мужественный человек, железный. Я наблюдал, как он переносил глухоту (слава богу, вылечился), а для поэта глухота — это почти как для композитора. А он пережил это, выздоровел, пошел на сложную операцию. Я помню, как он после болезни восстанавливался. Я его спрашивал: «А как вы пережили приступ сердечный?». Он говорит: «С облегчением подумал: слава тебе, Господи, конец! А оказалось, нет, еще придется потерпеть». Он очень храбрый и очень какой-то, понимаете, очень честный интеллектуально.
Я мало знаю таких честных людей, как Кушнер. Я не назвал бы его человеком веселым или сверхобаятельным, хотя он умеет, если захочет, или каким-то сверхсложным, хотя в нем много намешано и наворочено, но он человек какой-то совершенно солдатской прямоты и дисциплины. И не зря он про Блока сказал с блоковской прямотой: «Не самый любимый, но самый бесстрашный поэт». Кушнер вообще такой железный. Не говоря уже о том, что он из всех, кого я знаю (кроме, может быть, деда моего), лучше всех держит стакан. Дед, понятно, имел фронтовой опыт… Говорят, Самойлов гениально это делал. Пишет Ким, что он 600 грамм позволял себе легко, но кушнеровское стоическое отношение к алкоголю…
Если говорить серьезно, как-то мне подкинули стихи одного хорошего поэта о том, как не нужно больше тщеславия, пришла старость, хватит мечтать о славе… Хорошие стихи, хорошие! Но какая-то в них мне почудилась (невзирая на возраст) какая-то мелкая суетность, и я вспомнил:
О слава, ты так же прошла за дождями,
Как западный фильм не увиденный нами,
Как в парк повернувший последний трамвай,—
Уже и не надо. Не стоит. Прощай!
Сломалась в дороге твоя колесница,
На юг улетела последняя птица,
Последний ушел из Невы теплоход,
Я вышел на Мойку: зима настает.
…
Снежок выпадает на город туманный,
Замерз на афише концерт фортепьянный,
…
И милая спит, в ночной тишине
Пусть ей не мешает молва обо мне.
Черт знает, как это сделано! Вот какая простота, какая прозрачность — на пальцах сделано! Я сейчас больше всего ценю именно это. Но как же это здорово, понимаете!
Я к ночным облакам за окном присмотрюсь,
Отодвинув тяжелую штору.
Был я счастлив — и смерти боялся. Боюсь
И сейчас, но не так, как в ту пору.
Умереть — это значит шуметь на ветру
Вместе с кленом, глядящим понуро.
Умереть — это значит попасть ко двору
То ли Ричарда, то ли Артура.
Умереть — расколоть самый твердый орех,
Все причины узнать и мотивы.
Умереть — это стать современником всех,
Кроме тех, кто пока еще живы.
Я помню, как приезжали мы — в это страшно поверить — на Чичибабинские чтения, и с моим тогдашним другом-поэтом, которого я считаю павшим на этой войне, потому что для меня его не существует больше. Мы шли и пели на мотив «Там, вдали за рекой, загорались огни» это стихотворение к негодованию Кушнера, который терпеть не может, когда его поют, но это было очень весело и здорово. И все это у нас было, и всего этого у нас больше нет, и никогда этого не будет.
