Нет, я согласен с теорией Акунина (то есть Фандорина), что старость — высшая точка человеческого развития и что надо бы, наоборот, в старости постигать новые умения, достигать нового нравственного совершенства. Старость не постыдность, это доблесть. Дожил — молодец, это уже говорит о тебе хорошо, значит, богу ты зачем-то нужен. Не дожил — героично, дожил — значит, достоин. Мне кажется, что здесь есть определенный как раз смысл. Как Синявский сказал, что надо готовиться к главному событию нашей жизни — к смерти. Старость в некотором смысле предшествует к главному событию жизни, готовит нас к нему, старость — высший итог духовного развития, так, во, всяком случае, должно быть. Это не деградация. Не надо представлять человеческую жизнь в виде горба, в виде такой параболической кривой, где есть вершина и точка, а дальше начался спуск. Нет, мне кажется, это все-таки, скорее, либо синусоида, как бывает, либо все-таки это подъем такой, систематическое приближение к идеалу. Мне кажется, что человек с годами должен умнеть, мудреть.
Искандер дал гениальное определение мудрости в разговоре со Свинаренко: «Умный понимает, как устроен мир, а мудрый может действовать вопреки этому знанию, вставать поперек этого потока», как он дословно сказал. Да, вот, наверное, так. Я не думаю, что старость — это время, которого следует бояться. Это время, к которому следует стремиться. Я очень поддерживаю высказывание Инны Кабыш: «Говорю спокойно и сурово: слава богу, молодость прошла». Молодости присущи некоторый эгоцентризм, некоторая истероидность, завышенные представления о себе, метания какие-то и, конечно, определенная физиологическая одержимость, вполне понятная во времена гормонального буйства. Как сказано у Слепаковой:
Что делать? Юность неловка,
Зато неудержима.
А зрелость бьет наверняка,
Но сжата как пружина.
Вот максимально продлить и увеличить зрелость. Когда я читал англоязычную лекцию о поэтике старости, рассматривая на Кушнере, на Лосеве эту тему, потому что русские поэты, которым повезло дожить до старости, начиная с Вяземского, они оставили гениальные свидетельства о ней. И зрелые стихи Вяземского, зрелый Кушнер после пятидесяти, зрелый Лосев, который весь после сорока, в общем,— это гениальные свидетельства. И поздняя лирика Лосева, мне кажется, достигает образцов гениальности. Тогда как, например, Бродский — мне кажется, это пример такой кривой горбообразной — «холмы, холмы». Наивысшая точка была в 1972 году, может быть, это «Часть речи», которую он сам справедливо считал высшей точкой. А потом если не спуск, то, по крайней мере, ровная плата, а под конец он стал остывать, и ему самому стало неинтересно. Это романтическая позиция, когда главное делаешь в молодости, когда пытаешься все время сохранить молодость. Мне кажется, что старость — это время такого благородства. Как сказано у Кушнера: «А старик пожалеет и сам хоть кого, хоть тебя: не грусти, ради бога!» Удивительное стихотворение о рембрандтовском старике:
И когда отойдешь от того старика,
Не забудь: обречен на разлуку,
Как в венозных прожилках сжимает рука
Его правая левую руку.
Мне кажется, просто мне повезло видеть перед собой очень многие образцы гармонической, умной старости. До настоящей старости не дожила, конечно, Слепакова, но Матвеева сохраняла удивительную остроту ума, стремительность реакции, и писала она много. Я вот ее черновики разбирал — поражался, как мало в них помарок, какая импровизационность. Иногда она просто в строчку с сокращениями записывает стихотворение — так стремительно оно к ней приходит и сочиняется. И пусть ей вдохновение давали в последние годы очень неблизкие мне мысли, но она это вдохновение испытывала. Вообще все учителя, все, кого я перед собой видел,— это образцы старения очень благородного. Может быть, именно поэтому у меня и нет установки на страх перед будущим. Или, как сказала Мария Васильевна Розанова в нашем разговоре: «Если вы так боитесь старости, у вас есть прекрасная альтернатива — повеситься в молодости».
