Кушнер — безусловный ритор, очень высокого класса. Когда я был в Питере у него в гостях и лишний раз поразился и высочайшему классу его новых стихов, и высочайшему его человеческому качеству. Ни с кем мне так интересно не бывает разговаривать за последнее время — кроме самых близких людей,— как с ним. И конечно, ближе всего ему Тютчев по темпераменту. Это не моя мысль, это мысль Никиты Елисеева, но я с ней совершенно солидарен. Кушнер — это Тютчев, проживший чуть подольше: и та же трагическая любовь, как поединок роковой, и то же ощущение трагедийности мира при общем культе благополучия, при вере в то, что человек должен быть счастлив, даже обязан быть счастлив, и все равно жизнь — это трагедия, «обычный ужас жизни всей…». Помните:
А в-третьих, в-третьих — смерть друзей,
Обычный ужас жизни всей,
Любовь и слезы без ответа,
Ожесточение души,
Безмолвный крик в ночной тиши
И «скорой помощи» карета.
Нет, он очень большой трагический поэт при такой маске благополучия. Ну и потом, по-человечески его имперскость («И на минуту если не орлиный, то римский взгляд на мир я уловил»), имперскость (помните, «Да, имперский. А вы бы хотели…», эти стихи) сознания, более радикальная, чем официальная; питерская имперскость, и при этом постоянное чувство бездны, хаоса, который не подчиняется никаким законам. Вот этот хаос шевелится, и Кушнер его чувствует постоянно. Я не хочу сказать, что он Тютчеву равен или там по иерархии с ним сопоставим, но главные темы, волнующие его,— имперский космос и мировой хаос,— они вот эти. Неблагополучие внутри ровного такого фона жизни и дисциплина внутренняя, конечно. Да я думаю, что они внутренне очень похожи.
