У меня вышла большая статья о нем в «Дилетанте». Я очень люблю Вертинского, я не вижу оснований его не любить, он представляется мне выдающимся поэтом, как и Маяковский. Но у него были некоторые компромиссы, некоторая пошлость эстрадная, которая проникала и в его мировоззрение. Человек, который в 1935 году спел о родине:
А она цветёт и зреет,
Возрождённая в огне,
И простит и пожалеет
И о вас и обо мне!..
Это человек с очень плохим вкусом. Человек, который Ахматовой, Пастернаку и блокаднице Берггольц (Ахматова тоже, впрочем, блокадница) рассказывал, что только изгнанник может по-настоящему любить родину, – у него со вкусом дело обстояло не очень хорошо. Дело даже не во вкусе, а просто что бы они ни написал, во всем этом есть какой-то привкус не то чтобы издевательства, а привкус пережима:
Боженька, ласковый Боженька,
Что тебе стоит к весне
Глупой и малой безноженьке
Ноги приклеить во сне?
Это такое, знаете, немножко с привкусом глумления, который всегда был в его голосе. Он был гениальный человек. Мать слушала его, была на его концертах, говорила, что это было потрясающее, волшебное впечатление. Наверное, да. Какое-то прикосновение к волшебству Серебряного века, что-то от Серебряного века он в себе нес. Но нельзя не признать, что все-таки даже самые талантливые его сочинения несут несмываемый след театральной пудры.
И мне, уставшему от лжи и пудры,
Мне было с ними тихо и светло.
Мне могут возразить, что у Маяковского тоже такой же налет дешевой театральщины, именно дешевой, всегда присутствует. Понимаете, ощущение от Вертинского всегда примерно как от Алексея Толстого: «Надел театральный костюм и позабыл его снять». Не помню, кто это о нем сказал, но, по-моему, Чехов. Действительно, «машет мантией мишурной».
