Это вопрос, который потянет на хорошую диссертацию. Гоголь же ориентировался на Гофмана прежде всего, вообще на немецких романтиков. Гофман и Шиллер — действительно такие два немца, которые у него выведены в качестве его подмастерьев. Для Гоголя, конечно, романтический вопрос о привлекательности, о соблазнительности зла, о бессмертии зла решается прежде всего эстетически. По Гоголю наиболее склонен к злу художник, потому что художник наделен высочайшей эмпатией и сопереживанием. Когда он интересуется злом, он в некотором смысле прививает его себе, как медик прививает себе оспу, чтобы проследить за симптомами и заразить ей болезни. Вот «Портрет». Художник доступен злу именно потому, что он им и интересуется в огромной степени. Более того, зло для художника — главный соблазн, это тоже такая фаустианская тема.
Обратите внимание, что Фауст у Шписа в первой книге о нем путешествует верхом на дьяволе, насколько я помню, или дьявол уносит его. Обратите внимание, как кузнец Вакула — тоже своего рода художник, способный выковать хоть черевички, хоть любое чудо, любой узор — путешествует на черте. Это тоже такая фаустианская своего рода история. Да и Чичиков ведь par excellence художник. Неслучайно Чичиков обладает даром воскрешать мертвых, подобно Одиссею, и в седьмой главе (в центральной среди 11 глав) он, подобно Одиссею, воображением своим воскрешает мертвые души. То есть художник по Гоголю — это своего рода испытатель зла, который, изображая его, не может ему немножечко не запродаться, который становится его носителем в это время. Мне кажется, такая романтическая, а в каком-то смысле гофманианская проблема. Потому что ведь фея Розабельверде, которая сделала очаровательное существо из карлика Цахеса,— тоже художник. Она придала ему черты изящного маленького красавца. И чем это кончилось, если бы Проспер Альпанус не остановил ее. Чего доброго, Цахес бы ещё дела натворил.
