Он возник, потому что Белинский не читал второго тома «Мертвых душ». Вот, понимаете, какая штука? У Михаила Эпштейна, очень мною любимого, у него есть очень зрелая мысль о том, что художника всегда можно уподобить беременной женщине. Надо очень его беречь. Потому что мы не знаем, что он родит, что там внутри. Мы не знаем будущей судьбы этого ребенка, но можем его изуродовать в утробе. Белинский реагирует на «Выбранные места…», и это понятно. Но вот, к сожалению, почти никто, даже Игорь Золотусский, предпринимавший попытки реабилитировать эту книгу, они не проследили соотношения, сложного соотношения между этой книгой и вторым томом «Мертвых душ».
Мне представляется, что второй том «Мертвых душ» — одна из самых непрочитанных книг в русской литературе. Ну непрочитанных — потому что как бы ненаписанных,— мы же не знаем, что там было. Мы… у нас есть в распоряжении примерно две трети книги. Но мы можем знать по обмолвкам, что было в третьей там, что предполагалось появление Плюшкина, и так далее. Но ведь, понимаете, «Выбранные места из переписки с друзьями» — это не гоголевская собственно авторская речь. Это — сборник монологов его будущих героев из второго тома, героев как положительных, так и отрицательных. Этой книгой воспользовался, как мы знаем, Достоевский, выведя в Фоме Опискине такую злобную пародию на Гоголя. Это его попытка расплеваться с Гоголем, расстаться с Гоголем, под абсолютным, доминирующим влиянием которого он находился в ранних текстах — и в «Хозяйке», и в «Двойнике», и в «Господине Прохарчине», в особенности, конечно, в «Бедных людях», чего там говорить, в «Маленьком герое». Весь ранний Достоевский вышел из гоголевской шинели просто вот прямым ходом, поэтому решил с ним разделаться.
Но он совершенно не имеет в виду того, что ведь Гоголь писал «Выбранные места» как черновик второго тома «Мертвых душ». И далеко не все герои, произносящие там эти монологи, ему близки. Это попытка написать публицистический конспект художественного произведения. Глубина прозрений Гоголя во втором томе поражает. Но Гоголь задохнулся, как рыба без воды, потому что он не дожил до того момента, когда в России опять началась жизнь. Он предсказал почти все главные типажи. Улинька — это тургеневская девушка, Костанжогло — это Левин, Тентетников — это Обломов, там почти все они… генерал Бетрищев — это сквозной типаж такого консерватора из литературы 60-80-х годов. Он все предсказал. Там «Бесы» предсказаны. Но он не дожил до осуществления этих своих прозрений. Он задохнулся в пустоте, которая его окружала. Проживи он ещё три года — и все было бы совершенно иначе. Но он вот себя голодом уморил или там погиб от каломели, как писали врачи. Разные есть версии его смерти. Одно непонятно… Ну, летаргического сна не было совершенно точно, это Ман доказал исчерпывающе.
Но проблема в том, что Белинский-то этого не читал. Он полемизирует не с Гоголем, он полемизирует с героями Гоголя и этого не понимает. Белинский… Вот я понимаю, что я сейчас, конечно, вызову гнев и у матери, или там, допустим, у Кима,— у всех, кто был выпускником МПГУ при декане Головенченко, главном спеце по Белинскому, редактору, значит, трехтомника. И поэтому все они выросли в убеждении, что Белинский — великий литературный критик. Но, простите меня, братцы, но ведь Белинский — страшно близорукий критик. Он совершенно не понял «Онегина». Вот Писарев понял «Онегина». Пусть он разругал роман, но на самом деле разругал героя, он понял, что Онегин — это мерзкое ничтожество. А Белинский этого не понимает. Он не понял «Двойника». Он написал, что , не понимая того, что фантастическое и есть будущий мейнстрим, только фантастическое и интересно. И он совершенно не понял «Выбранных мест…». Он не понял, что в этой книге звучит не один авторский голос, а множество. Мы тоже этого не понимаем иногда, но если мы знаем второй том «Мертвых душ», то должны же мы понимать, что человек такого титанического ума как Гоголь, не мог всерьез писать ту ерунду, которой переполнена его книга. Его книга — это конспект будущего романа, вот и все. И поэтому Белинский полемизирует именно с его отрицательными героями. Помните, там, «…а выражение: — Ах ты, невымытое рыло!— Да у какого Ноздрева, у какого Собакевича подслушали вы его?»
Да, подслушал, конечно, это же не гоголевская речь. Или там: «…вы, проповедник кнута, апостол невежества, панегирист татарских нравов, что вы делаете? Взгляните себе под ноги, вы стоите над бездною! Или вы больны, и вам надо спешить лечиться, или… не смею досказать мои мысли». Ну а чего, не бойся и скажи. Или ты действительно страдаешь раздвоением личности, как положено всякому нормальному писателю. Или ты говоришь на разные голоса.
И может быть, кстати, бесценным подспорьем для реконструкции второго тома «Мертвых душ», могла бы быть для нас именно книга «Выбранные места…», из которой мы могли бы многое понять из ненаписанных глав. Многие монологи Муразова нам даны тут прямо, в ощущении. Но мы же не все знаем про Муразова. Мы не знаем, что… каков будет финал эволюции Муразова. Мне лично этот персонаж страшен, он глубоко отвратителен мне, понимаете, и мне кажется, что Гоголю-то Чичиков милее. При всей муразовской такой прямоте, это — страшный персонаж. Правильный человек — доктор Львов, борец с пороками, страшнее любых пороков. Там очень о многом можно было бы догадаться. Вот в этом смысл и значение этой переписки.
