Видите, там какая вещь? «Братья Карамазовы» – роман бродящий, переходный (это термин Аннинского – «бродящий»). Толстой в этом состоянии прожил всю жизнь, а Достоевский в него впадал иногда. И вот мне кажется, у него переходный период по-настоящему, это или самая ранняя вещь (например, «Село Степанчиково») или последний роман – «Братья Карамазовы». Дело в том, что «Братья Карамазовы» – это роман отхода от реакции, это роман постепенно нарастающей ссоры с Победоносцевым, это роман. У Достоевского в жизни было два главных разочарования: он разочаровался в идеях революционных, фурьеристских, левых, но под конец он разочаровался в государственности. Поэтому этот старец, который у него там появляется в противовес старцу Зосиме (колеблемому ветром и хрупкому), этот вечно ходящий в веригах, но при этом здоровый и крепкий – это тоже карикатура. И другая карикатура – это, конечно, Великий инквизитор, который с Победоносцева – с бескровных губ его и высоких очков – срисован поразительно точно.
Достоевский отходил от концепции государства-церкви, которая там поминается, но поминается уже скорее иронически. Достоевский отходил от страдания, поэтому в романе появилась глава «Кана Галилейская» – о библейской радости, о пасхальной новозаветной радости, без которой никакая вера ничего не стоит, никакое самомучительство, никакие вериги этого не дадут. И Смердяков там – уж конечно не символ всего лакейского, это не символ антипатриотизма, что часто называют «смердяковщиной». Смердяков там говорит: «Было бы только хорошо-с, если бы умная нация поглотила бы весьма глупую-с». Это действительно заявление плохое, плохое потому прежде всего, что оно лакейское, из презренной пользы. «Полезнее для России было бы, если бы ее захватили».
А для Достоевского, как мне представляется, Смердяков – символ прагматизма, лакейства, он лакей во всем. Что такое для Достоевского лакейство, лакейское мировоззрение? Это прежде всего мировоззрение материалистическое, которое движимо, которое управляется соображениями пользы, пушкинской «презренной пользы». Смердяковщина – это философия практического расчета, лужинская философия «целого кафтана» («Пусть у меня будет целый кафтан, пусть каждый заботится о своем кафтане»). Для Достоевского попытка вывести добро из прагматизма, добро из расчета (о чем я говорю – о том, когда люди совершают добро из низменных побуждений), для Достоевского эти низменные побуждения ненавистны, враждебны. Для него человек, который заблуждается честно, заблуждается даже убийство совершая (как Раскольников), он для него все равно лучше человека, который хорошо ведет себя из корыстных побуждений.
Это как у Куничака в романе «Март», когда женщина одна, скандаля с мужчиной, ему объясняет: ты вот меня упрекаешь, что я не чувствую благодарности. Да если ты свое добро сделал в расчете на благодарность, оно хуже любого зла, хуже самого циничного расчета. Примерно так же у Достоевского. Он считает, что если добро творят по расчету, из прагматической пользы, то это оскорбление бога. Лакейство – это оскорбление бога, потому что бог – воплощение всего непрагматического. Вот как надо понимать Смердякова, а вовсе не с той позиции, что Смердяков недостаточно уважает Россию и недостаточно уважительно высказывается о русской армии. Смердяковщина совершенно не в этом.
Фигуры казенных патриотов у Достоевского тоже есть, и тоже они не отличаются авторской любовью и авторским хорошим отношением. Вообще, Достоевский в последние годы своей жизни отходит и от официальной идеологии, и от своих официальных друзей, и от своего лоялизма, в огромной степени потому, наверное, что он узнал, что он был всю жизнь под негласным надзором, письма его перлюстрировали. Он давным-давно отсидел, он давным-давно своими журналами – «Временем» и «Эпохой» – доказал, что перешел на сторону правительства, что всегда будет бороться с так называемым нигилизмом. Нет, ему все равно не верят; оказывается, читают.
И вообще, Достоевский к концу жизни, мне кажется, начал убеждаться, начал понимать, что в России нет ничего опаснее лояльности. Если вы лояльны, если вы преданы, вам никогда не верят. Вот это, кстати, важная штука. Я думаю, об этом Достоевский бы написал: этот парадокс в его вкусе. Понимаете, российская власть не верит преданным. И знаете, почему? Потому что она, во-первых, хорошо информирована. А во-вторых, она понимает: все, что о ней говорят, – правда. Поэтому российская власть верит оппозиционерам, верит в их искренность. Не случайно Путин сказал, что оппозиционера он может уважать, он честный враг. «Я предателя не могу уважать, а честного врага уважать могу». У него вообще такая довольно параноидальная система мнений. Он все время во всех, а особенно в своих что-то такое подозревает. Эта подозрительность понятна и трогательна, но мучительна для страны.
