Войти на БыковФМ через
Закрыть
Лекция
Литература

Владимир Набоков, «Под знаком незаконнорождённых»

Дмитрий Быков
>250

Этот роман Набокова менее известен не потому, что он слабее, как думают некоторые, а потому что он сложнее многих его книг. Известно, что набоковское творчество — такая симметриада, бабочка. И «Ада» симметрична «Дару», а «Лолита» — «Смеху в темноте», или «Камере обскура», а «Приглашению на казнь» симметричен вот такой его антитоталитарный вариант американский. Мне кажется, что глубина набоковского прозрения там вот в чем. Всегда считалось — по крайней мере, в начале века, когда Честертон активно продвигал эту идею,— что фашизм и терроризм придет благодаря интеллектуалам с их моральным релятивизмом, а на пути у фашизма встанет обыватель, которого не удастся фашизировать.

Вот как раз Набоков в этом романе со всей убедительностью доказал, что обыватель, господин Заурядов,— это и есть питательная среда фашизма. Что интеллектуал, такой, как Круг, никогда не натворит такого зла, как обыватель, который вместе с женой смакует что-нибудь «увкуснюсенькое». То, что человек массы, уверенный в своей абсолютной универсальности, в своем торжестве, в своем большинстве, уверенный в своем численном преимуществе, становится источником фашизма,— это довольно принципиальная догадка. Правда, это догадка уже по следам сбывшегося, но о причинах фашизма Европа думала тогда. Фашизм привели не интеллектуалы. Интеллектуал по самой своей природе все-таки одиночка и изгой.

Конечно, великая ошибка Честертона была в том, что он направил на интеллектуала весь свой гнев обличения, а обывателя, толпу провозгласил оплотом здравого смысла. Вот у Набокова давно уже, ещё в «Облако, озеро, башня» эта ненависть к обывателю отчетливо существует. «Вместе с солнцем, вместе с ветром, вместе с добрыми людьми». Простые добрые люди! Он в Германии на это насмотрелся. Это же и брат Магды и его товарищи из «Камеры обскуры», это самодовольность ограниченности. Вот через ограниченность и приходит фашизм.

Потом, кроме того, очень важные наблюдения над инвариантами Набокова можно сделать, именно читая «Под знаком незаконнорожденных». Там Мариэтта, агентесса тайной полиции, с которой Круг тщится прелюбодействовать после смерти жены, правда уже, с которой он хочет утешить свое мужское одиночество. Она, конечно, родная сестра Магды и отчасти Лолиты, и это лишний раз подтверждает темную связь в набоковском сознании темы педофилии и темы тюрьмы. Ведь она такая девочка-ребенок, она как Эммочка, которая якобы выводит Цинцинната из тюрьмы, на самом деле приводит его в ещё более глубокую тюрьму — в кабинет начальника тюрьмы. Та же самая история с «Лолитой», когда Набоков вспоминает, что «первый трепет — намерение», первое, так сказать, «thrill of conception», трепет замысла пробежал по его спине, когда он увидел заметку, выдуманную им — как считают набоковеды,— про обезьяну, нарисовавшую первый в истории зоологии рисунок. Она нарисовала прутья своей клетки. Тема тюрьмы, действительно, в «Лолите» доминирует. Гумберт думал выбраться из тюрьмы своего желания греховного, а зашел в нем ещё глубже.

Тема инцеста, педофилии как адского греха возникает впервые в стихотворении Набокова «Лилит», и они постоянно у него связанные: тема педофилии и тема тюрьмы. Думая, что уступить соблазну — значит вырваться из тюрьмы, герой ухудшает свое положение. В этом, кстати, важная метафора русской революции, которая есть и в «Лолите». Потому что думая, что этой революцией они освободятся, люди загнали себя в тюрьму более страшную, в зависимость гораздо более неразрешимую. И «Лолита», конечно, по сюжетному ряду вписывается в тот самый ненавидимый Набоковым ряд «Тихого Дона» и «Доктора Живаго», которых он первым соположил в послесловии к «Лолите», поставив их рядом. Каково было бы его разочарование, если бы он понял, что написал то же самое, только не по художественному качеству — о качестве можно спорить — а по фабуле.

И вот эта связь тюрьмы и инцеста, а если точнее, тюрьмы и педофилии, она особенно обнажена в «Bend Sinister», потому что, когда Круг пытается усадить её на колени и с ней все это проделать, в дверь начинают ломиться представители ГБ. ГБ — это там «гимназические бригады», в замечательном этом тексте. Мне вообще кажется, что «Bend Sinister» по исполнению — одна из самых сильных и исповедальных набоковских книг. Там отразился его главный страх — страх за сына. И, конечно, попытка Круга в финале сбежать через безумие,— это все равно бегство в смерть. Не нужно думать, что Набоков рассматривает это как частичную компенсацию его гибели в реальном мире, что можно всегда сбежать в безумие, в несуществование, вырваться из-под диктата автора. На самом деле, авторская ли диктатура, диктатура ли Падука все равно не представляет Кругу выхода. А вот идея разорвать круг, идея смерти как разрыва круга — пардон за каламбур,— это интересная мысль, что единственное бегство возможно в смерть. Что после всего, что произошло в 40-е годы, единственная свобода — это свобода исчезновения.

Я думаю, две книги отрефлексировали опыт Набокова относительно Второй мировой. Это размышление Пнина о мире Белочкиной, и «Bend Sinister». Его вера в человека, если она была,— она подорвана навеки. Это книги отчаяния. И «Good night for mothing», последняя фраза «Bend Sinister» — «Добрая ночь для мотылькования, для собирания мотыльков», Ильин перевел «Добрая ночь, чтобы бражничать», собирать бражников,— на самом деле, это травестированное слегка «Good night for nothing». «Хорошая ночь для ничего», для перехода в ничто. И это уже есть, после смерти Ольги в романе, в самом его начале, понятно, что герой ступил на гибельный путь. Но то, что единственным спасением после всего, что произошло, становится гибель,— это совершенно очевидно. Тоже здесь появляется тема мертвого ребенка. У Круга гибнет сын. Потом что родившееся общество мертворожденное, неспособное, потому что этому обществу проклято будущее.

В этой связи интересно оценить один элемент современного искусства — пропавший ребенок. Ребенок, который потерян начиная с «Юрьева дня» Серебренникова и Арабова и заканчивая «Нелюбовью» Звягинцева и «Садовым кольцом», одновременно созданными, где ребенок исчезает. Будущее исчезло. Мы не знаем, может, оно хорошее. Может, ему хорошо сейчас. Но оно пропало из поля нашего зрения. Вот то, что дети пропали из поля нашего восприятия — это довольно печально. А я, как мне кажется, в силу некоторых биографических особенностей, имею касательство к тем сферам, где они пребывают. Но возьмут ли они меня в свое будущее — я не знаю. Я знаю, что в этом будущем нас не будет.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Согласны ли вы со словами Набоков о том, что в цикле «Воронежские тетради» Мандельштама так изобилуют парономазией, потому что поэту больше делать нечего в одиночестве?

Понимаете, парономазия, то есть обилие сходно звучащих слов, такие ряды, как: «Ни дома, ни дыма, ни думы, ни дамы» у Антокольского и так далее, или «Я прошу, как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости» у того же Мандельштама. Это не следствие того, что поэт одинок и ему не с кем поговорить, а это такая вынужденная мера — я думаю, мнемоническая. Это стихи, рассчитанные на устное бытование. В таком виде их проще запоминать. Вот у каторжников, например, очень часто бывали именно такие стихи. Страшная густота ряда. Вот стихи Грунина, например. Сохранившиеся стихотворения Бруно Ясенского. Стихи Солженицына. Помните: «На тело мне, на кости мне спускается…

Что значат слова Набокова в романе «Дар»: «Даже Достоевский всегда как-то напоминает комнату, в которой днём горит лампа»?

Знаете, это примерно то же, что сказал в своё время Толстой о Шаляпине. Он сказал: «Слишком громко поёт». Анализируя это высказывание, Бунин спрашивает себя: «Неужели он не оценил талант Шаляпина?» Нет, оценил, конечно, но талант — это sine qua non, это такое условие непременное, само собой разумеющееся. А особенность этого таланта — его избыточность, неумение распределять краски. Точно так же, на мой взгляд, угадана здесь особенность Достоевского — это чрезмерность. Это действительно комната, в которой всегда горит свет, дневная. И вообще мне кажется, что в Достоевском эти избытки художественные, формальные — они очень часто мешают. При том, что в публицистике его они как…

Можно ли выделить в отдельную сюжетную линию о поисках выхода в загробный мир у Владимира Набокова и Бориса Пастернака?

Это вопрос справедливый в том смысле, что действительно для Набокова религиозность очень органична, очень естественна. Иное дело, что он не дает ей проникать непосредственно в художественный текст, видимо, числя её по разряду идеологии. А идеология, с его точки зрения, всегда мешает чистой художественности.

Значит, наверное, и Набоков, и Пастернак действительно много сил тратят на то, чтобы заглянуть по ту сторону. Но все-таки у Пастернака это более, что ли, в ортодоксальных формах все происходит. Потому что религиозность Набокова — чисто эстетическая. В «Ultima Thule», конечно, есть тема, которая явилась Фальтеру, явление, которое получил Фальтер,— это не просто возможность…

Не могли бы вы рассказать об отношении Владимира Набокова к богу?

Целая книга написана об этом, это книга Михаила Шульмана «Набоков-писатель», где подробно расписано, что главная идея Набокова — это потусторонность. Во многом есть у меня стилистические претензии к этой книге, но это мое частное дело. Мне кажется, что творчество Набокова в огромной степени растет из русского символизма и, в частности, «Pale Fire» был задуман именно как пересказ «Творимой легенды». Почему-то эти связи с Сологубом совершенно не отслежены. Ведь королева Белинда, королева дальнего государства на севере, которая должна была стать двойником жены Синеусова в недописанном романе «Ultima Thule», и история Земблы, которую рассказывает Кинбот-Боткин,— это все пришло из «Творимой…

Почему Набоков, прекрасно понимая, в каком положении находится Пастернак в СССР, продолжал уничижительно отзываться о романе?

Набоков и Вера совершенно ничего не понимали в реальном положении Пастернака. Они додумывались до того, что публикация «Доктора Живаго» за границей — это спецоперация по привлечению в СССР добротной иностранной валюты. Точно так же, как сегодня многие, в том числе Иван Толстой, акцентируют участие ЦРУ — спецоперацию ЦРУ в получении Пастернаком Нобелевской премии. Флейшман там возражает. Я не буду расставлять никаких акцентов в этом споре, но я уверен, что Пастернак получил бы Нобеля из без ЦРУ, прежде всего потому, что Россия в этот момент в центре внимания мира. Но, как мне представляется, сама идея, что «Доктор Живаго» мог быть спецоперацией властей просто продиктована тоской по поводу того,…

Почему отношение к России у писателей-эмигрантов так кардинально меняется в текстах — от приятного чувства грусти доходит до пренебрежения? Неужели Набоков так и не смирился с вынужденным отъездом?

Видите, Набоков сам отметил этот переход в стихотворении «Отвяжись, я тебя умоляю!», потому что здесь удивительное сочетание брезгливого «отвяжись» и детски трогательного «я тебя умоляю!». Это, конечно, ещё свидетельствует и о любви, но любви уже оксюморонной. И видите, любовь Набокова к Родине сначала все-таки была замешана на жалости, на ощущении бесконечно трогательной, как он пишет, «доброй старой родственницы, которой я пренебрегал, а сколько мелких и трогательных воспоминаний мог бы я рассовать по карманам, сколько приятных мелочей!»,— такая немножечко Савишна из толстовского «Детства».

Но на самом деле, конечно, отношение Набокова к России эволюционировало.…

О чем книга Владимира Набокова «Под знаком незаконнорожденных», если он заявляет, что на нее не оказала влияние эпоха?

Ну мало о чем он писал. Это реакция самозащиты. Набокову, который писал, что «в своей башенке из слоновой кости не спрячешься», Набокову хочется выглядеть независимым от времени. Но на самом деле Набоков — один из самых политизированных писателей своего времени. Вспомните «Истребление тиранов». Ну, конечно, одним смехом с тираном не сладишь, но тем не менее. Вспомните «Бледный огонь», в котором Набоков представлен в двух лицах — и несчастный Боткин, и довольно уравновешенный Шейд. Это два его лица — американский профессор и русский эмигрант, которые в «Пнине» так друг другу противопоставлены, а здесь между ними наблюдается синтез. Ведь Боткин — это фактически Пнин, но это и фактически…