Совсем они не похожи. Они похожи разве что по общего моральному пафосу, но не похожи по главному подходу: в «Преступлении и наказании» вопрос ставится в мировоззренческой плоскости, а разрешается в физиологической. Почему нельзя убивать старуху? Если убить старуху можно, хочется, не очень трудно технически и, по разным вариантам развития сюжета, не так уж и опасно (Николка признался, «махочка черточка» — Свидригайлов, подслушивающий Раскольникова, кончает с собой в следующей главе, так что на Раскольникова при тех методах следствия буквально ничего нет). И тем не менее старуху убивать нельзя, потому что то, что после этого происходит с Раскольниковым, буквально превращает его в «тварь дрожащую». Кстати, довольно дельное соображение высказал один мой студент, сказавший, что и Соня раздавлена тем, что с ней произошло. Они же оба преступники, они же оба переступили. Убийца и блудница. И то, что Соня сделала с собой,— не сказать, что ее это как-то нравственно укрепило.
В ней есть нравственная высота принять исповедь Раскольникова, накрыть его голову знаменитым большим драдедамовым платком, но все равно моральная чистота Сони под вопросом: она — раздавленный человек, они оба — твари дрожащие. Но только в этом состоянии, по Достоевскому, открывается бог. Это уж его проблемы — то, что он бога видел только в таком состоянии, но важно то, что в «Преступлении и наказании» нет нераздавленных людей. Раздавлен Лужин, раздавлен Свидригайлов, раздавлен Порфирий, который об этом говорит, называя себя «поконченным человеком» («Я поконченный человек-с»). Один Разумихин более-менее огурцом, но, надо сказать, что Разумихину тоже не позавидуешь: Разумихин — человек такой удивительной деревянности, такой удивительной глухоты, так что ему не позавидуешь тоже.
