Вот это вопрос интересный. Видите, какая история? В свое время Ленин назвал Толстого «зеркалом Русской революции». Но при том, что Ленина как литературного критика я ценю довольно высоко, я бы порекомендовал переставить телегу и лошадь. Это не Толстой был зеркалом Русской революции, это Русская революция была зеркалом Толстого. Толстой поднес к лицу страны зеркало с очень высокой разрешающей способностью: она увидела себя такой и жить после этого по-прежнему не смогла.
В этом же смысле Руссо был, безусловно, предтечей Робеспьера. В каком смысле? Руссо был довольно путаным мыслителем. Он говорил чудовищное количество глупостей и был непоследовательным очень человеком. И Пушкин сам насмешливо цитирует его по большей части, в частности в комментариях к «Онегину». И Руссо действительно в своей попытке абсолютной откровенности бывает смешон, но при этом «Исповедь» — это прежде всего гениальный художественный текст, о чем надо всегда помнить, и тоже это текст с очень высокой разрешающей способностью. Руссо как теоретик совершенно не повлиял на Французскую революцию. Его идеология, как и идеология Толстого,— это такое, ну, довольно банальное просветительство. Я думаю, что Руссо по темпераменту, по физическому складу, по складу личности… А он же был атлетический и крайне выносливый человек, невзирая на хрупкость своей телесной системы, о которой он часто говорит. Невзирая на впечатлительность, он со своими бесконечными пешими странствиями, мне кажется, такой же атлет, как Толстой. И в стиле его чувствуется какой-то атлетизм. Он, мне кажется, был по психотипу абсолютной копией Толстого.
И вообще важную вещь сейчас сформулирую. Революция происходит не от теоретических воззрений. Революция происходит от того, что разрешительная, разрешающая, что ли, сила искусства, вот такое высокое разрешение достигается новыми художественными приемами; несколько расширяются границы изобразительной силы. Вот Руссо проник в такие дебри человеческой психики, такой глубокий и точный инструмент самоанализа он сам, что после него, после его прозы жить по-прежнему стало невозможно. И потребовалась какая-то новая радикальная форма изменения, может быть, самой общественной жизни. Как это ни ужасно звучит, но, расширяя границы изобразительности, как футуристы в частности, мы расширяем границы социальности, мы приближаем революцию. И нет другого способа приблизить революцию, кроме как расширить эстетические возможности.
Мне кажется, что та же история Толстым осознавалась, была им отрефлексирована. И та голая проза с отказом от всех конвенций, к которой он пришел в начале XX века, была началом вот этой революционной действительности с её отказом от всех излишеств, с её голизной. Печальная мысль, но боюсь, что это так. Руссо по природе своей совершенно не революционер, он революционер стилистически.
