Войти на БыковФМ через
Закрыть

Является романтизм источником национал-социализма? Не могли бы вы назвать литературные произведения, которые начинаются с романтизма, а кончаются фашизмом?

Дмитрий Быков
>50

Произведения я вам такого не назову, но «Рассуждения аполитичного» Томаса Манна — это книга ницшеанца и в некотором отношении романтика, и в этой книге проследить генезис фашизма проще всего. Слава богу, что Томас Манн благополучно это заблуждение преодолел. Связь романтизма и фашизма наиболее наглядно показана в «Волшебной горе»: иезуит Нафта высказывает там очень многие романтические взгляды. Наверное, у Шпенглера можно найти очень многие корни фашизма и последствия романтизма. Противопоставление культуры и цивилизации, безусловно, романтическое по своей природе. То колено, тот сустав, где романтизм соединяется с фашизмом, проще всего обнаружить у Ницше, потому что… Я прекрасно понимаю, что Ницше гений, он мне очень симпатичен, как мыслитель и стилист, и у Ницше, в конце концов, в его афоризмах просто уловлен главный жанр XX века — жанр фрагмента, жанр блога, если угодно, и розановские афоризмы растут из ницшеанских точно также, как и из них растет форма подачи Витгенштейна, только Витгенштейн — это, скажем так, рост в другую сторону, к небу, а Розанов — это глубже в подполье.

Мне тем не менее представляется, что Ницше наиболее явно обозначил переход романтического, такого мистического мировоззрения в фашизм, в «волю к власти», в такое упертое и несколько, я бы сказал, наивное антихристианство. Как говорил Пастернак: «Это то же христианство, только к нему он пришел с другой стороны» (говорил он Гладкову). Но безусловно, при всем при этом есть корни фашизма. Конечно, когда Манн писал, кажется, Брандлю: «Если нация не выдерживает своих великих людей, пусть она из больше не рождает»… А с другой стороны, видите ли, очень трудно представить себе ту нацию, которая не опьянела бы от идей Ницше, у него же сказано: «Найти меня не штука, потерять меня теперь будет гораздо труднее».

Именно поэтому романтизм в своем предельном выражении смыкается с фашизмом. Корни романтизма — в эстетике безобразного, вот в этой кантианской мысли, довольно глубокой, что мы наслаждаемся не только прекрасным. Мы наслаждаемся и безобразным: есть негативное наслаждение, которое происходит из чувства тревоги, трепета, страха. Условно говоря, есть наслаждение понятным и наслаждение непонятным. Романтизм — это реакция на рационализм просвещения, на веру в массы, в естественного человека; романтизм — это реакция на французскую революцию, которая показала, что человек или толпа, предоставленная самой себе, гораздо больше интересуется публичными казнями, чем созиданием. Наполеон — не порождение романтизма; скорее, романтизация Наполеона и быстрое разочарование в нем (и у Бетховена, и у Байрона) — это как раз порождение романтизма. Это страшное разочарование в просветительстве, в народолюбии, в гуманизме, если хотите. Все это оказалось не просто скучным, а кровавым. Французская революция и породила романтизм. Андре Шенье — это как раз и есть самая прямая реакция, особенно у Пушкина, конечно. «Андре Шенье» — это стихотворение, выражающее разочарование в самой идее народного блага.

Ну и потом появляются всякие «Каины» и «Манфреды» и надо сказать, что «Каин» байроновский — уже вполне себе фашистское произведение. Это романтизация преступления: он же убил Авеля не из низменного мотива, не из зависти, а потому что не хочет приносить жертву богу. И появляется Каин, такой романтический сверхчеловек; попытка увидеть в Наполеоне романтического героя, надо сказать, была довольно наивной, потому что Наполеон кто угодно менее всего романтик. И кстати говоря, «Герой нашего времени» — это в огромной степени постромантическое произведение; произведение, полное насмешки, вы вслушайтесь в монолог Вертера о том, как «ненавистны мне рассудительные люди, как я ненавижу людей, проповедующих жизнь, отрицающих самоубийство… Да что вы знаете о самоубийстве?! Что вы знаете о буре, что вы знаете о безумии?» Да весь этот период «бури и натиска» — это дикий, конечно, моветон, и, разумеется, конечно, Печорин издевается над всем этим: там весь романтизм отдан Грушницкому, который явно дурак.

Поэтому ощущение романтизма как отрицания прагматики, как отрицания рационального — это кратчайший путь к фашизму, вообще говоря, и дискуссия Чернышевского и Достоевского о корнях морали она и приводит к апологии подполья (во всяком случае, Достоевского она приводит), к апологии иррационального. Ему кажется, что рациональная мораль, лужинская теория целого кафтана — ему кажется, что это лакейство, что человек из добрых чувств ничего не делает, а делает только потому, что этого хочет его левая нога. И это прекрасно, а прагматизм — это лакейское. Вот мы, пожалуйста, и получили в XX веке иррационализм, культ иррационального, который в фашизме воплощен наиболее наглядно, и, в общем, конечно, это такая ницшеанская песнь-пляска, затянувшаяся на тридцать долгих лет.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Если вы считаете, что власть исповедует философию Розанова, то что нужно сделать населению России, чтобы перейти на философию Мережковского?

Ничего нельзя сделать. Нельзя из Розанова сделать Мережковского. Розанов очень гибок, он очень пластичен, он может быть всем, но быть Мережковским он не может, потому что он другой, и приоритеты у него в жизни другие. Розанов любит «свинью-матушку». Почитайте — «та свинья, которая сидит под скульптурой Трубецкого Александр III»; «широкий толстый зад», «мы любим толстый зад». Что можно говорить? Розанов никогда бы не поверил в тот завет культуры, который предлагает Мережковский, новый завет, он никогда бы не поверил собственно в теократическую утопию Мережковского, потому что для Розанова Мережковский слишком книжный, он для него маменькин сынок. Он думает, что он знает…

Если злое окружение воспитывает в человеке характер, делает его личностью, можно ли сказать, что для развития человечества злой человек ценнее доброго?

Нет, он, конечно, не ценнее, потому что «нельзя воспитывать щенков посредством драки и пинков»,— сказал Сергей Михалков, но я все-таки думаю, что благотворность умных эпох не следует недооценивать. В свое время Томас Манн в любимом моем произведении «Роман одного романа», я сейчас ссылаюсь на эту цитату, говорит, что времена абсолютного зла, как например, фашизм, нравственно благотворны, они позволяют определиться. Вот больные времена определиться не позволяют, но когда перед тобой бесспорное, абсолютное зло, на фоне которого даже Сталин добро — помните, говорил Черчилль, что «против такого ада, как Гитлер, я буду на стороне Сталина; более того, если против Гитлера будет…

Можно ли назвать Мережковского русским Ницше? Верно ли, что противопоставление природы и культуры, органики и искусства — есть фашизм?

Конечно, это некоторые пролегомены к фашизму. Впервые это противопоставление (такой quantum satis) появляется, конечно, у Шпенглера в «Закате Европы», во втором томе особенно. Я Шпенглера очень не люблю, потому что само противопоставление цивилизации и культуры, которое назрело тогда, о котором многие говорили,— это, мне кажется, глупость. Я думаю, что два человека — Шпенглер и Гумилёв — больше всего сделали для того, чтобы эта глупость вкоренилась. Дикость и варварство стали этим людям казаться утверждением самобытности, пассионарности, усталости от цивилизации.

Вспомним, когда Курт Ван в начале «Городов и годов», в начале войны кричит Андрею Старцову: «Всё, Андрей,…

Какие различия у люденов Братьев Стругацких и сверхчеловека Фридриха Ницше?

Общее то, что они порождены ощущением некоего эволюционного тупика или, если угодно, эволюционного гэпа — какой ступеньки, которую надо перепрыгнуть. Это ощущение исчерпанности одного проекта и начало другого. Ну а различия их, вероятно, в том, что сверхчеловек Ницше отличается таким несколько избыточным пафосом и высокомерием. Он занят главным образом трудом творческим, строго говоря, не трудом, а таким пароксизмами, судорогами.

Люден Стругацких — это прежде всего профи. Прежде всего профессионал, причем ориентированный прежде всего на профессии, ещё не существующие, как например, прогрессор или контактер. Кроме того, сверхчеловеку Ницше присущи очень многие…

Как вы относитесь к довольно страшной теодицеи, к которой пришел Василий Розанов в своей работе «Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского»?

Я не буду говорить об отношении к Василию Васильевичу Розанову. Я очень не люблю этого человека и писателя, он очень талантлив и очень противен мне, и я не хочу вдаваться в обсуждение его личности. Ну, кто любит Мережковского, тот Розанова не любит.

Коснусь только вопроса о теодицее. У Миркиной, например, замечательного поэта, супруги Григория Померанца: «Потому что когда ударяют в меня, то это ударяют в Бога»,— в его глаз, в его палец и так далее. Да, действительно. Но это не значит, что мы совокупно — Бог, это не значит, что мы — часть Бога. Мы — орудие Бога, так я считаю.

Для меня вопрос о теодицее был снят после разговора с одним очень умным священником (кстати, физиком в…

Согласны ли вы, что Арабов в своей книге «Механика судеб», рассказывая о Наполеоне, избирательно подбирает факты? Имеет ли право автор писать о великой личности, не прочитав о ней как минимум 50 книг?

Знаете, я читал довольно много о Наполеоне. Лучшим из того, что читал, считаю книгу Мережковского (кстати говоря, книгу вполне апологетическую и очень увлекательную). Арабов же писал не для того, чтобы представить вам исследования жизни Наполеона или Пушкина. Арабов писал для того, чтобы вам было интересно, для того, чтобы вы задумались. Угаданная им закономерность, мне кажется, абсолютно точна: пока человек не рефлексирует, у него всё получается; как только он задумывается, его образ как бы раздваивается и почва уходит у него из-под ног. Вы скажете: «А вот он и о Пушкине пишет непрофессионально». Он не пушкинист. Но то, что он написал о Пушкине, во многом верно, интересно и, кстати…

Что такое модерн? Верно ли, что любая прогрессивная идея — модерн? Можно ли тогда считать Платона модернистом?

Понимаете, Сократ был, конечно, модернистом для своего времени. У каждой эпохи есть свой модерн, и, если говорить о том, что я имею в виду под модерном, то я имею в виду, конечно, эпоху начала XX века, которая характеризуется совершенно конкретными чертами: в первую очередь, идеями моральной ответственности, идеями материалистическими в основе своей, идеями совершенно материального подхода к психологии, к биологической эволюции, к экономике. Маркс, Фрейд, Ницше и, в огромной степени, конечно, Дарвин,— вот четыре кита модерна.

Ницше, кстати, тоже вполне рационален в своей антицерковности. Он выступает за независимого человека, человека без предрассудков, человека…

Какие философы вам интересны?

Мне всегда был интересен Витгенштейн, потому что он всегда ставит вопрос: прежде чем решать, что мы думаем, давайте решим, о чем мы думаем. Он автор многих формул, которые стали для меня путеводными. Например: «Значение слова есть его употребление в языке». Очень многие слова действительно «до важного самого в привычку уходят, ветшают, как платья». Очень многие слова утратили смысл. Витгенштейн их пытается отмыть, по-самойловски: «Их протирают, как стекло, и в этом наше ремесло».

Мне из философов ХХ столетия был интересен Кожев (он же Кожевников). Интересен главным образом потому, что он первым поставил вопрос, а не была ли вся репрессивная система…