Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

О чем книга Владимира Набокова «Под знаком незаконнорожденных», если он заявляет, что на нее не оказала влияние эпоха?

Дмитрий Быков
>100

Ну мало о чем он писал. Это реакция самозащиты. Набокову, который писал, что «в своей башенке из слоновой кости не спрячешься», Набокову хочется выглядеть независимым от времени. Но на самом деле Набоков — один из самых политизированных писателей своего времени. Вспомните «Истребление тиранов». Ну, конечно, одним смехом с тираном не сладишь, но тем не менее. Вспомните «Бледный огонь», в котором Набоков представлен в двух лицах — и несчастный Боткин, и довольно уравновешенный Шейд. Это два его лица — американский профессор и русский эмигрант, которые в «Пнине» так друг другу противопоставлены, а здесь между ними наблюдается синтез. Ведь Боткин — это фактически Пнин, но это и фактически автопортрет, такое камео. И между прочим, Градус стреляет в обоих и целится в обоих (убийца наемный), и Шейд гибнет, заслонив (случайно заслонив, но все же) Боткина. И версия Боткина гораздо более убедительная, версия сумасшедшего, чем объективный ход вещей. Ну, это попытка навести порядок в хаосе жизни.

Конечно, Набоков — политический писатель. И «Бледный огонь» — политический роман. И в «Лолите» есть, безусловно, политические корни, которые возводят этот роман к «Воскресению» — общая фабула. Я много писал об этом. А «Bend Sinister» — вообще, на мой взгляд, гениальный роман, просто гениальный роман, недооцененный, в котором как раз и содержится эта великая мысль о том, что корни фашизма не в сверхчеловечности, а в заурядности; сверхчеловек никогда не порождает фашизма, в лучшем случае он бросает идею, которую подхватывают заурядовые (там так они и называются).

Мне вообще кажется, что лучшие вещи Набокова — это вещи, ну как, например, «Conversation Piece, 1945» или, кстати, «Лик», в огромной степени, или уж, конечно, «Пнин». Мне кажется, что там, где Набоков социален, там он точен. И я уж не говорю о том, что в противопоставлении революционера Чернышевского и эстета Годунова-Чердынцева не ясно, на чьей стороне авторская симпатия. Если был бы дописан второй «Дар», мы бы, скорее всего, увидели полное поражение, полный крах Годунова-Чердынцева, ключи счастья достаются не ему. И Чернышевский мертвый похож на мертвого Христа (ну, с гравюры известной, Достоевским упомянутой, гольбейновской). И конечно, Достоевский у Чернышевского потому именно так враждебен всем героям, что Достоевский — носитель протофашистских идей, а Чернышевский — наоборот, это все-таки носитель идеи общественного служения и прогресса, которая Набокову не так уж и отвратительна, между нами-то говоря. И на чьей стороне авторская симпатия в «Даре» — это большой вопрос. У меня была большая когда-то статья «Дар обломов», где я пытался проанализировать эту книгу вот под этим углом зрения. И мне кажется, что аполитичность Набокова — это во многих отношениях наше представление.

Понимаете, девяностые годы прошли под знаком деидеологизации. Под это дело случайно попал Набоков, который, конечно, никаким внеидеологическим таким чистюлей не является. Он всю жизнь был на стороне, как он сам писал, нежности, таланта и гордости. А то, что у него под ногами путались тираны — да. Но это не значит, что он относился к ним несерьезно. Перечитайте «Изобретение Вальса».

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Согласны ли вы со словами Набоков о том, что в цикле «Воронежские тетради» Мандельштама так изобилуют парономазией, потому что поэту больше делать нечего в одиночестве?

Понимаете, парономазия, то есть обилие сходно звучащих слов, такие ряды, как: «Ни дома, ни дыма, ни думы, ни дамы» у Антокольского и так далее, или «Я прошу, как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости» у того же Мандельштама. Это не следствие того, что поэт одинок и ему не с кем поговорить, а это такая вынужденная мера — я думаю, мнемоническая. Это стихи, рассчитанные на устное бытование. В таком виде их проще запоминать. Вот у каторжников, например, очень часто бывали именно такие стихи. Страшная густота ряда. Вот стихи Грунина, например. Сохранившиеся стихотворения Бруно Ясенского. Стихи Солженицына. Помните: «На тело мне, на кости мне спускается…

Что значат слова Набокова в романе «Дар»: «Даже Достоевский всегда как-то напоминает комнату, в которой днём горит лампа»?

Знаете, это примерно то же, что сказал в своё время Толстой о Шаляпине. Он сказал: «Слишком громко поёт». Анализируя это высказывание, Бунин спрашивает себя: «Неужели он не оценил талант Шаляпина?» Нет, оценил, конечно, но талант — это sine qua non, это такое условие непременное, само собой разумеющееся. А особенность этого таланта — его избыточность, неумение распределять краски. Точно так же, на мой взгляд, угадана здесь особенность Достоевского — это чрезмерность. Это действительно комната, в которой всегда горит свет, дневная. И вообще мне кажется, что в Достоевском эти избытки художественные, формальные — они очень часто мешают. При том, что в публицистике его они как…

Можно ли выделить в отдельную сюжетную линию о поисках выхода в загробный мир у Владимира Набокова и Бориса Пастернака?

Это вопрос справедливый в том смысле, что действительно для Набокова религиозность очень органична, очень естественна. Иное дело, что он не дает ей проникать непосредственно в художественный текст, видимо, числя её по разряду идеологии. А идеология, с его точки зрения, всегда мешает чистой художественности.

Значит, наверное, и Набоков, и Пастернак действительно много сил тратят на то, чтобы заглянуть по ту сторону. Но все-таки у Пастернака это более, что ли, в ортодоксальных формах все происходит. Потому что религиозность Набокова — чисто эстетическая. В «Ultima Thule», конечно, есть тема, которая явилась Фальтеру, явление, которое получил Фальтер,— это не просто возможность…

Не могли бы вы рассказать об отношении Владимира Набокова к богу?

Целая книга написана об этом, это книга Михаила Шульмана «Набоков-писатель», где подробно расписано, что главная идея Набокова — это потусторонность. Во многом есть у меня стилистические претензии к этой книге, но это мое частное дело. Мне кажется, что творчество Набокова в огромной степени растет из русского символизма и, в частности, «Pale Fire» был задуман именно как пересказ «Творимой легенды». Почему-то эти связи с Сологубом совершенно не отслежены. Ведь королева Белинда, королева дальнего государства на севере, которая должна была стать двойником жены Синеусова в недописанном романе «Ultima Thule», и история Земблы, которую рассказывает Кинбот-Боткин,— это все пришло из «Творимой…

Почему Набоков, прекрасно понимая, в каком положении находится Пастернак в СССР, продолжал уничижительно отзываться о романе?

Набоков и Вера совершенно ничего не понимали в реальном положении Пастернака. Они додумывались до того, что публикация «Доктора Живаго» за границей — это спецоперация по привлечению в СССР добротной иностранной валюты. Точно так же, как сегодня многие, в том числе Иван Толстой, акцентируют участие ЦРУ — спецоперацию ЦРУ в получении Пастернаком Нобелевской премии. Флейшман там возражает. Я не буду расставлять никаких акцентов в этом споре, но я уверен, что Пастернак получил бы Нобеля из без ЦРУ, прежде всего потому, что Россия в этот момент в центре внимания мира. Но, как мне представляется, сама идея, что «Доктор Живаго» мог быть спецоперацией властей просто продиктована тоской по поводу того,…

Почему отношение к России у писателей-эмигрантов так кардинально меняется в текстах — от приятного чувства грусти доходит до пренебрежения? Неужели Набоков так и не смирился с вынужденным отъездом?

Видите, Набоков сам отметил этот переход в стихотворении «Отвяжись, я тебя умоляю!», потому что здесь удивительное сочетание брезгливого «отвяжись» и детски трогательного «я тебя умоляю!». Это, конечно, ещё свидетельствует и о любви, но любви уже оксюморонной. И видите, любовь Набокова к Родине сначала все-таки была замешана на жалости, на ощущении бесконечно трогательной, как он пишет, «доброй старой родственницы, которой я пренебрегал, а сколько мелких и трогательных воспоминаний мог бы я рассовать по карманам, сколько приятных мелочей!»,— такая немножечко Савишна из толстовского «Детства».

Но на самом деле, конечно, отношение Набокова к России эволюционировало.…