Ну мало о чем он писал. Это реакция самозащиты. Набокову, который писал, что «в своей башенке из слоновой кости не спрячешься», Набокову хочется выглядеть независимым от времени. Но на самом деле Набоков — один из самых политизированных писателей своего времени. Вспомните «Истребление тиранов». Ну, конечно, одним смехом с тираном не сладишь, но тем не менее. Вспомните «Бледный огонь», в котором Набоков представлен в двух лицах — и несчастный Боткин, и довольно уравновешенный Шейд. Это два его лица — американский профессор и русский эмигрант, которые в «Пнине» так друг другу противопоставлены, а здесь между ними наблюдается синтез. Ведь Боткин — это фактически Пнин, но это и фактически автопортрет, такое камео. И между прочим, Градус стреляет в обоих и целится в обоих (убийца наемный), и Шейд гибнет, заслонив (случайно заслонив, но все же) Боткина. И версия Боткина гораздо более убедительная, версия сумасшедшего, чем объективный ход вещей. Ну, это попытка навести порядок в хаосе жизни.
Конечно, Набоков — политический писатель. И «Бледный огонь» — политический роман. И в «Лолите» есть, безусловно, политические корни, которые возводят этот роман к «Воскресению» — общая фабула. Я много писал об этом. А «Bend Sinister» — вообще, на мой взгляд, гениальный роман, просто гениальный роман, недооцененный, в котором как раз и содержится эта великая мысль о том, что корни фашизма не в сверхчеловечности, а в заурядности; сверхчеловек никогда не порождает фашизма, в лучшем случае он бросает идею, которую подхватывают заурядовые (там так они и называются).
Мне вообще кажется, что лучшие вещи Набокова — это вещи, ну как, например, «Conversation Piece, 1945» или, кстати, «Лик», в огромной степени, или уж, конечно, «Пнин». Мне кажется, что там, где Набоков социален, там он точен. И я уж не говорю о том, что в противопоставлении революционера Чернышевского и эстета Годунова-Чердынцева не ясно, на чьей стороне авторская симпатия. Если был бы дописан второй «Дар», мы бы, скорее всего, увидели полное поражение, полный крах Годунова-Чердынцева, ключи счастья достаются не ему. И Чернышевский мертвый похож на мертвого Христа (ну, с гравюры известной, Достоевским упомянутой, гольбейновской). И конечно, Достоевский у Чернышевского потому именно так враждебен всем героям, что Достоевский — носитель протофашистских идей, а Чернышевский — наоборот, это все-таки носитель идеи общественного служения и прогресса, которая Набокову не так уж и отвратительна, между нами-то говоря. И на чьей стороне авторская симпатия в «Даре» — это большой вопрос. У меня была большая когда-то статья «Дар обломов», где я пытался проанализировать эту книгу вот под этим углом зрения. И мне кажется, что аполитичность Набокова — это во многих отношениях наше представление.
Понимаете, девяностые годы прошли под знаком деидеологизации. Под это дело случайно попал Набоков, который, конечно, никаким внеидеологическим таким чистюлей не является. Он всю жизнь был на стороне, как он сам писал, нежности, таланта и гордости. А то, что у него под ногами путались тираны — да. Но это не значит, что он относился к ним несерьезно. Перечитайте «Изобретение Вальса».
