Трудный очень вопрос. Понимаете, нельзя не сострадать людям, которые эту поэзию создавали. Нельзя не сознавать всего трагизма положения русской эмиграции. Нельзя не сострадать надрывно Штейгеру или Смоленскому, или Поплавскому. Нельзя не ужасаться вот этой работе без читателя и без перспективы. Штейгер, кстати, неплохой поэт. То, что Марина Цветаева переоценивала его стихи из-за личной такой влюбленности,— нет, мне кажется, там была какая-то, простите, за тавтологию, «парижская нота». И у Адамовича были тексты замечательные. Это интонация очень пронзительная: «Когда мы в Россию вернемся… О Гамлет восточный, когда?». Вот это действительно гамлетовский вопрос русской интеллигенции: либо «когда мы уедем», либо «когда мы вернемся».
Но говорить о какой-то оригинальности «Парижской ноты» нельзя, но она и не была целью. Понимаете, ведь дело в том, что, когда человек пишет, чтобы с ума не сойти, чтобы язык не забыть,— это другая задача, более прикладная. Как раз никакой новизны здесь не могло быть, потому что никакой новизны не могло быть в эмигрантском положении, которое не менялось. Были люди, как Берберова, которые были уверены, что надо в любой ситуации применять жизненную силу, интегрироваться во французскую жизнь, переходить на французский, заниматься журналистикой,— в общем, как-то адаптироваться к Европе. Эта позиция по-своему достойная, но, к сожалению, высокого художественного результата в случае Берберовой мы не получили: кроме «Курсива…» и нескольких стихотворений все остальное в переводе с французского оказалось довольно блеклое. И «Аккомпаниаторша» — далеко не лучшая повесть. Есть в этом какое-то чувство ампутации, что это механическое письмо, без души.
Набоков, который сумел стать американским прозаиком, остался писателем абсолютно русским по строю фразы, по кругу проблем, которые его занимали. Мне представляется, что скорее уж он сделал русскую прививку американской прозе, чем таковую прививку от нее получил. Поэтому эмигрантская литература, честно остающаяся на своем пятачке земли и тянущая соки, как писал Замятин, из вот этой коробочки с русской землей (он это говорил о Ремизове, но это ко всем применимо),— я думаю, в этом есть какая-то трогательность, какое-то достоинство. Это лучше, чем пытаться соответствовать эпохе. Ну и потом, среди стихов «Парижской ноты», прежде всего у Поплавского (я об этом уже говорил), были бесспорные шедевры. Хотя они в общей массе его текстов иногда просто тонут. А были у него совершенно неудачные попытки эпатировать уж не знаю кого: «Мы ходили с тобой кокаиниться в церкви»,— это такая детская строчка, но это и написано подростком.
В любом случае, мне кажется, лучше честно осознавать трагизм и безысходность, чем как-то адаптироваться. Художественный результат будет лучше в случае такой печальной честности. Хотя по-человечески соблазн влиться в ряды туземцев, местных жителей в каком-то смысле более понятен, и чисто по-человечески мне всегда симпатичнее эмигрант, который не остается в русском сообществе, а как-то эмигрируется в местную жизнь. А вот насчет художественного результата здесь спорно.
