Войти на БыковФМ через
Закрыть
Лекция
Литература

Иоганн Гёте, «Страдания юного Вертера»

Дмитрий Быков
>100

Гете всегда был популярен, он, простите за каламбур, не знал непризнания. Но два пика славы несомненны: первая часть «Фауста» и «Страдания юного Вертера». «Страдания…» были настолько модной книгой, что предполагаемое место упокоения Вертера стало местом паломничества, самоубийства стали модой, носили все одежду под Вертера, желтые эти канареечные штаны. Но самый яркий пример – по крайней мере, для России – в том, что «Страдания юного Вертера» сподвигли Лермонтова на «Героя нашего времени».

«Нет, я не Байрон, я другой», – говорил Лермонтов, имея в виду совершенно конкретную проблему. Его возводили к Байрону друзья, коллеги, но возводили неосновательно. Он байронит (в терминологии Аксенова), а не Байрон. Василий Павлович сам подчеркивал, что русский байронит – пародийное имя, как Онегин. В основе своей, конечно, не на Байрона ориентировался Лермонтов. С Байроном свои отношения выяснял Пушкин. И, конечно, он его победил, положил на лопатки. А вот Лермонтов имел гетеанские, философские, масштабные помыслы. Он хотел быть вершителем судеб, крупным государственным мужем, учителем целого поколения, как Гете. Фаустианская проблема его волновала, и «Сказка для детей» – это попытка русского «Фауста».

Но он написал русского «Вертера». Туда даже введен Вертер – вечно несчастный в любви и в друзьях доктор Вернер, который отличается от гетевского героя одной буквой. Такой же несчастный, мизантропический. Есть прямые аналогии в экспозиции, вообще в композиции. Появление героев «Княжны Мери» на водах и одинокие странствия Вертера вокруг целебного источника в начале. Все отсылает к тому, что «Герой нашего времени» задумывается как жесточайшая пародия на Вертера.

Мне здесь поневоле вспоминается этот литературный анекдот, пародия на Хармса. Помните, однажды Тургенев решил написать роман, назвал его «Герой нашего времени». Там интеллигент попадал на Колыму. Потом Тургенев испугался и стал переделывать. Вместо царя Николая Павловича ввел Максима Максимыча, начальника крепости. Вместо зэков – девушек, и не они обижали героя, а он их. Заменил Колыму кавказскими водами. И отправил роман в «Современник». И подписался Лермонтовым. Потом среди ночи вспомнил: название-то, название-то он не изменил! Вскочил, и в ту же ночь уехал в Баден-Баден. В этих анекдотах Тургенев все время уезжает в Баден-Баден.

Что сделал Лермонтов с романом Гете? Он действительно ситуацию, когда девушки обижали героя (Шарлотта С.), заменил на другую ситуацию, где герой обижает девушек, но это не приносит ему ни малейшего удовлетворения. А так, конечно, Печорин – это анти-Вертер, но роднит их одна ключевая вещь. А роднит эти два романа, «Страдания юного Григория Александровича Печорина» (то есть «Героя нашего времени») и «Страдания юного Вертера»… Кстати, «Вертер» вполне мог бы называться «Герой нашего времени», если бы Гете был более амбициозен. В чем ключевая проблема «Вертера»? Роман увлекательно читается, он очень компактный, довольно живой. Ключевая проблема романа вовсе не в том, что Вертер влюблен в Шарлотту, чья мать умерла, она старшая среди восьмерых детей. Ее проблема в том, что у нее жених имеется. Причем жених этот – друг Вертера, у них прекрасные отношения. Альберт, его зовут.

Но несчастная любовь Вертера к Шарлотте – это не стержень романа. Стержень романа типично подростковый: вот есть Вертер – умный, талантливый, прекрасно знающий литературу, отлично рисующий, музыкально одаренный. И он никому не нужен. Потому что у него низкое происхождение, он не умеет ладить с сослуживцами. Ни на одной из своих служб он не может удержаться, потому что ведет себя бестактно, потому что в собрании, где его совершенно не ждут, он появляется. Потому что он заставляет всех слушать свои разглагольствования, а всем дела нет. И 90 процентов романа… Собственно, на чем роман стал знаменитым, где площадка для самоидентификации читателя, которая позволяет ему подключиться к Вертеру? Несчастны в любви были все, ничего в этом нет трагического нет, иногда попадается такая глупая женщина, которая не может оценить всех наших совершенств.

Главная проблема Вертера в том, что его интеллектуальные совершенства, его художественная продвинутость (простите за выражение) никем не может быть оценена. Это человек с невостребованными талантами. Это ситуация Лермонтова, который мог бы принести на алтарь отечества все свои дарования, но отечество требует совершенно другого – не службы, а прислуживания. Эта же коллизия у Чацкого. Это молодые романтики, которые хотят служить своему отечеству так, как это было бы не унизительно для них. Но, поскольку у Вертера низкое происхождение, денег у него нет, заступаться за него некому, никому совершенно не нужны его способности, – вот это драма той невостребованности, которую переживает и Печорин.

Помните, там Печорин все время говорит: «Я чувствую в груди своей силы необъятные», но приложить их ему не к чему. Потому что он живет в эпоху, когда такие люди не нужны. И Гете прожил бы такую жизнь, если бы ему не повезло жить в эпоху «Бури и натиска», когда вся Германия переживала взлет романтических увлечений. И такие люди, как он, с его абсолютно революционной прозой, с его новой поэзией оказываются нужны, оказываются востребованы. А еще за 50 лет до того на него никто внимания бы не обратил. Конечно, он сам совершал эту революцию. Но он совершал ее тогда, когда вся Европа тряслась в революционной лихорадке. Кто бы обратил внимание на Руссо, если бы он жил за 20 лет до того?  Но эпоха Просвещения вознесла его, вознесла она и Вольтера, который – будем откровенны – в первые 40 лет своей жизни никому по-настоящему известен не был, кроме узкого круга друзей.

Эпоха Вертера наступила, к сожалению, поздно. Вертер не дожил до нее, он застрелился. Но и Печорин ведь, по большому счету, мог бы развернуться, мог бы поставить себя, если бы для него была хоть одна возможность, хоть одно поприще. Но поприщ нет. Понимаете, почему мы любим Вертера? (те, кто читали роман). То, что говорит он о людях, очень верно.

В его дневнике, в его переписке с другом (первая часть – переписка, вторая – дневник), в его мыслях о будущем, о государстве, и так далее, – во всем этом нас поражают больше всего точные диагнозы, которые он раздает большинству. Он говорит: «Большая часть людей тратит свое свободное время либо на то, чтобы жрать, либо на то, чтобы добывать жратву, либо на то, чтобы всеми силами избегать свободного времени, избегать свободы». Об этом и Фромм говорил, но просто у Гете это выражено гораздо остроумнее и гораздо раньше.

Большая часть людей нуждается только в зависимости, в стабильности и в формальном благонравии. Единственный человек, которого Вертер выделяет из этой среды, – это Шарлотта. Не только потому, что она красива (а она очень красива). Но прежде всего потому, что в ней есть заложенная эмпатия, сострадание и доброта. Она умеет любить. Она любит этих детей, за которыми смотрит, она жалеет Вертера. И, в общем, он не виноват, что она любит другого. Другого она любит за его внутреннюю силу. А Вертер же истерик.

Кстати говоря, финальный эпизод романа «Герой нашего времени», а именно «Фаталист», здесь тоже присутствует. Потому что там предлагает Вертеру эту пари с двумя пистолетами, он думает, что они не заряжены. «А ну-ка приставлю я ко лбу, буду-ка я стрелять, проверю-ка я судьбу». Потом он и гибнет от этого пистолета, это все поставлено у него очень хорошо.

Вертер – истерик. Шарлотта не виновата, что ей нужен рядом надежный, способный, уверенный человек. А Вертер – это тот человек, которому многое можно прощать. А ей не хочется прощать; ей нужно, чтобы ей было хорошо. Помните, там Вертер говорит, что мы должны прощать гению: «Мы должны прощать реке, когда она выходит из берегов. Нельзя же ценить реку только за то, что она в своих берегах». Это потому, что Вертер действительно человек избыточный, чрезмерный, не умеющий вести себя с людьми. Но ему никто не хочет этого прощать, с ним никто не хочет мириться. Дело в том, что чрезмерность, нетипичность, outstanding, выход за все рубежи (а в Вертере этого очень много – и в стиле его, и в разговорах), – это черта человека нового поколения, который попросту не видит, почему надо постоянно врать, смиряться, что-то изображать.

Главная проблема Вертера в том, что он окружен ничтожествами и должен постоянно доказывать свое право на существование людям, не имеющим права на существование. То есть имеющим, но злоупотребляющим, скажем так. Это нормальная подростковая драма. Ведь писал доктор Спок о том, что у подростка два главных страха: «неужели я не такой, как все?» и «неужели я такой, как все?». Вертер отчетливо знает, что он не такой, как все. Его главная подростковая драма в том, что он – гений, который пришел спасти мир, но «мир не желает меня признать, мир не желает спасаться». В отражении этой драмы, которую каждый сколько-нибудь значительный подросток обязательно в жизни испытывал, – в этом отношении, конечно, Гете нет равных.

Мы можем, конечно, сказать, что Вертер – истерик, что он мальчишка, требующий к себе повышенного внимания, а надо быть таким, как Альберт. Но тем не менее, любим-то мы Чацкого, а не Молчалина. И драма этого неуместного, несчастливого, несдержанного человека продолжает трогать нас, потому что мы видим в нем глубокую внутреннюю линию. И Печорина мы будем любить, несмотря на то, что он, в общем, конечно, скотина.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Насколько сложна духовная проблематика романа Ивана Тургенева «Дым»?

Духовная проблематика «Дыма» исключительно сложна! Я думаю, что это лучший роман Тургенева. И недаром Наталья Рязанцева, мой любимый сценарист, участвовала в его экранизации, писала его сценарий. Это действительно роман о том, что всё — дым, если нет каких-то базовых жизненных принципов. Дым — это всё, о чём говорит Потугин (классический пример, когда заветные авторские мысли отданы не главному и, пожалуй, даже не симпатичному персонажу). Всё — дым. Потому что настоящий выбор — это выбор Литвинова между Ириной и Татьяной, вот в чём всё дело. А остальное всё — действительно дым, дым и дым. Всё непрочно, всё зыбко, всё стоит на ложном, глубоко фальшивом фундаменте. Нет, «Дым» — очень серьёзный…

Как вы объясняете ученикам проблему Эдипа из трагедии Софокла? Кто виноват в трагедии?

Я, во-первых, не объясняю им эту проблему, потому что «Эдип» не входит в школьную программу. Но меня как-то дети спросили… Вот я говорил об исламе, где есть история предопределенности, как Печорин, например: он же все-таки, как и Лермонтов, испытывает к Кавказу, к исламу интерес и верит, как фаталист («Фаталист» не зря венчает «Героя нашего времени», венчает его идеологически и формально), он относится к судьбе, к предопределению с абсолютным доверием. Дети спросили, есть ли это в язычестве? В язычестве герой борется с роком, и, хотя эта борьба обреченная, она как раз и есть суть трагедии, ее предмет. Я не думаю, что в античной трагедии кто-то виноват. Я думаю, что как раз рок, фатум снимает идею вины:…

Почему люди короткой эпохи: Лермонтов, Печорин, Фицджеральд — гениальны, но обречены?

Потому и обречены, что слишком тесно связаны со временем. Выразитель эпохи обречен погибнуть вместе с ней. Я все-таки не думаю, что Фицджеральд подходит к этому. Да, Печорин — герой своего времени, но Фицджеральд не совсем. Фицджеральд, конечно, порождение эпохи джаза, но лучший-то его роман написан после эпохи джаза, и он сложнее, чем «Великий Гэтсби». Я разумею, естественно, «Ночь нежна». «Tender Is the Night», конечно, не так изящна. Как сказал Олеша: «Над страницами «Зависти» веет эманацией изящества». «Великий Гэтсби» — очень изящно написанный роман, великолепная форма, невероятно компактная. Но «Ночь нежна» и гораздо сложнее, и гораздо глубже, мне кажется.

Можно ли сказать, что рассказы-триллеры у Людмилы Петрушевской — это продолжение Ивана Тургенева?

Нет, это, скорее, продолжение Гаршина через Леонида Андреева, это другая линия. Понимаете, Тургенев был благоуханный, гармоничный, душевно здоровый, очень тонкий, но здоровый, а Гаршин — это все-таки патология, причем действительно это человек без кожи. Я вот начитывал книжку Гаршина довольно большую, записывал аудиокнигу, и лекцию по нему читал, лишний раз подумав, что самое глубокая, самая незаживающая травма русской литературы после Пушкина и Лермонтова — это, конечно, Гаршин. Он был гений, но гений абсолютно больной. Вот у него очень интересно как-то была построена тема цветов, которая маниакально волнует и Петрушевскую. С одной стороны, цветок — это символ зла, а с другой, в «Сказке о…

Не могли бы вы посоветовать литературу, где правдиво и подробно описывается биография Михаила Лермонтова?

Я вообще о Лермонтове не могу посоветовать много хорошей литературы. О Пушкине-то её не так много, а о Лермонтове… Почему-то есть ужасный соблазн писать о Лермонтове какие-то пошлости. Вероятно, это связано с тем, что человек он был, действительно, ещё очень молодой, и он часто взывает к такому несколько снисходительному, что ли, покровительственному отношению. Человек начинает думать, что он умнее Лермонтова, и пишет о нем, как о подростке. А умнее Лермонтова быть невозможно. Это такая мистическая абсолютно фигура и очень загадочная.

Я не могу вам о Лермонтове хорошую книгу порекомендовать. Ну то есть из недавних хорошая книга (а для учителя просто незаменимая) Аллы Киреевой. Но это,…

Не могли бы вы рассказать о сборнике «Стихотерапия», который вы хотели собрать с Новеллой Матвеевой? Как стихотворения могут улучшить самочувствие?

Понимаете, тут есть два направления. С одной стороны, это эвфония, то есть благозвучие — стихи, которые иногда на уровне звука внушают вам эйфорию, твёрдость, спокойствие и так далее. А есть тексты, которые на уровне содержательном позволяют вам бороться с физическим недомоганием. На уровне ритма — одно, а на уровне содержательном есть некоторые ключевые слова, которые сами по себе несут позитив.

Вот у Матвеевой — человека, часто страдавшего от физических недомоганий, от головокружений, от меньерной болезни вестибулярного аппарата и так далее,— у неё был довольно большой опыт выбора таких текстов. Она, например, считала, что некоторые стихи Шаламова, которые внешне кажутся…

Чем романтический пятиугольник в книге Джона Голсуорси «Сага о Форсайтах» отличается от типичного русского треугольника?

Нет, ну как! Формально там есть, конечно, треугольник: Сомс, Ирен и Босини, условно говоря. Но настоящий треугольник разворачивается в «Конце главы».

Но у Голсуорси действительно история про другое. Помните, как он называет Сомса? Собственник. Мать моя всегда говорила, что Сомс и Каренин — однотипные персонажи. Может быть, наверное. Хотя, конечно, Сомс гораздо умнее, он более властный, более живой. Каренин — такой человек-машина.

Я вообще не очень люблю «Сагу». Я понимаю, что её так обожали всегда, потому что она давала упоительную картину аристократической жизни.

Мне нравится «Конец главы». Эти 3 трилогии (первые 2 — в «Саге» и третья — «Конец главы», продолжение с…