Строчки из стихотворениня его «Невидимой баллады»:
В небе того же цвета,
Что грифель карандаша,
Невидимое вот это
Выводит душа.
Кстати говоря, с Лосевым всегда, когда он мне снится (а снится он довольно часто), есть ощущение, что он тут. Что он как-то может что-то подсказать, сказать. Я думаю, что посмертное бытие — оно вроде книги. Оно не постоянное пребывание: от такой вечности с ума сойдешь — всё время быть живым. Это как книга: тебя снимают с полки, и тогда ты говоришь. Это как-то срабатывает. Но не постоянное присутствие.
И вот Лосев в этих мечтах о невидимом присутствии удивительно точно стилизует шарманочный мотив. «Невидимая баллада» — это очень петербургское стихотворение. Оно и поется на мотив шарманки. Я думаю, самый очевидный предшественник Лосева — это Шефнер, которого он любил, и который, кстати говоря, жил на соседней площадке, и которому посвящено первое стихотворение Лосева. Когда ему было 5 лет, он сочинил «Вадим, мы вас съедим», когда Шефнер пришел в гости.
На самом деле Шефнер — поэт метафизически очень глубокий и в каком-то смысле религиозный, впитавший, конечно, и обэриутские корни. Именно Шефнеру посвящено стихотворение «Последний кабак у заставы». У него тоже есть такое: «Всё, чего нет на карте и испытать не суждено». У Лосева парафраз на эту тему.
Вот шефнеровская принципиальная негромкость, отсутствие патетики, постоянная память о смерти, тема памяти, и при этом пронзительно жалкая мелодия шарманки, мелодия петербургских окраин (Шефнер еще застал шарманщиков) — это каким-то волшебным образом перешло к Лосеву.
Конечно, Петербург — причем это Петербург лютеран, немцев, портных и сапожников, эти Карл Иванычей, этих Ивановых, которым налейте стопаря, Петербург гоголевско-достоевский и прошедшие через возгонку Серебряного века — он здесь различим в каждом слове.
Что еще очень важно? Что Лосев, при всей своей культурности, поэт абсолютно современный и сиюминутный. Его культурность не мертвая, не мраморная, не античная и не библиотечная. Это естественное для питерского поэта, для питерского человека. То, что есть в петербургском воздухе. То, что в Москве многократно уничтожено, вытоптано и, в общем, Москве совершенно непонятно. Когда ты дышишь сырым морским воздухом, ты вдыхаешь эти 3 века петербургской культуры.
Я не знаю, как они сохранились. Может быть, потому, что действительно гранит Петропавловки — это явление не только государственное, но и в каком-то смысле эстетическое. Хотя эстетика государства-тюрьмы, эстетика закона, желтизны правительственных зданий, такая кюстиновская — это, конечно, не может породить поэзии. То, о чем говорил Окуджава в «Свидании с Бонапартом»: «Нужен гранит, чтобы остужать горячие головы». Но, тем не менее, может быть, именно нестоличное положение Питера, утрата им столичности спасла вот эту провинциальность Петроградской стороны, тихую кротость этих чердаков и трущоб, этих улиц.
И конечно, Лосева спасло то, что он начал так поздно. Вот говорили: свои плохие стихи Слуцкий пишет, а Самойлов просиживает в кабаке. Вот Лосев действительно потратил первые 40 лет жизни на все плохие стихи, которые мог бы написать. Но он в это время летал как журналист по командировкам, работал в «Костре», потом работал в «Ардисе», где очень не любил работать. Защищал диссертацию, устраивался преподавателем. А гениальные стихи пошли с 40-50 лет. Вот это удивительное свойство поэта, который под страшным напряжением и долго рос, чтобы потом случился этот поэтический взрыв. Этот, по его собственному определению, «чудесный десант».
Я не знаю более утешительной поэзии, более человечной, более сентиментальной, чем поэзия Лосева. И при этом она мужественна. В ней есть стоицизм, в ней есть благородная насмешливость. Это поэзия, которая для нашего времени целительна как кислород. И поэтому всем, кому не хватает этого кислорода, я Лосева от души рекомендую.
