Набоков писал «Ultima Thule» и «Solus Rex» под огромным влиянием одного литературного источника, который в связи с Набоковым еще никто пока не упомянул. Во всяком случае, я об этом не знаю. Это «Творимая легенда» Федора Сологуба. Триродов — таинственный оккультист, который, кстати, имеет черты и самого Сологуба — его бледность, его бородку, его сухощавость и сухость в общении — является не только соседским помещиком у двух главных героинь, но он является еще князем таинственного острова, который находится где-то далеко и который в настоящем не существует. Он является частью той небесной реальности, на которой, в которой происходят главные события. А их бледным отражением является русская революция 1905 года.
Понимаете, какая вещь? Набоков — хотел он этого или нет — был внимательным читателем литературы Серебряного века и находился под ее сильнейшим влиянием, под влиянием трех персонажей, что наиболее заметно: Гумилева (он этого и не скрывал):
Как любил я стихи Гумилева!
Перечитывать их не могу,
Но остатки примерно [следы, например, вот] такого
Перебора остались в мозгу.
И дальше он стилизуется под его «И умру я не на постели…»:
«И умру я не на кушетке [в летней беседке]
От обжорства и от жары,
А с небесной бабочкой в сетке
На вершине дикой горы».
Это стилизация под Гумилева. Вторым автором, который на него очень сильно повлиял, был Блок, «звонко-синий час», который совпадает с его собственным синестетическим цветным зрением и слухом. А третий автор — Сологуб. Ведь про что, собственно говоря, был «Solus Rex» — главная, на мой взгляд, книга Набокова, которая не была написана? Книга, которая открыла бы читателю такие бездны, которые только в «Solus Rex» и отчасти в «Бледном огне» проглядывают каким-то фоном. А на самом деле, мне кажется, что и вся Вторая мировая война случилась для того, чтобы какие-то важные вещи человечеству не открылись, чтобы затормозить лучшее поколение, чтобы бросить это поколение в топку войны, чтобы затормозить прогресс. И одной частью, одним аспекта был бы лучший роман Набокова, но Набоков его не написал, потому что ему в 1940 году пришлось покинуть Францию, а в Америке ему было не до того. Только в такие кризисные моменты истории открываются такие тайные бездны.
Там королева Белинда — в романе «Solus Rex», она погибает, и одновременно погибает жена художника Синеусова, которая является ее земным двойником. И здесь набоковская очень глубокая мысль, которую он, я думаю, почерпнул у неоплатоников, конечно; которую он по-настоящему разделял и с Сологубом, и, я думаю, с Блоком. Помните, Блок же говорил, что великие эпохи есть вонючая заводь вроде маркизовой лужи, которая называется политикой, но мы смотрим на бурю в этом стакане воды, а мы слушаем отзвуки настоящей бури, мы видим радугу от настоящей волны. «И вот эту радугу я видел, когда писал «Двенадцать». Ведь, собственно, блоковская версия истории — где-то там происходят великие возмущения, и зеркалом этих возмущений являются скудные, скучные земные события. Это то, что в «Снежной маске», когда вьюга вздымает белый крест. И, когда она вздымает белый крест, здесь, значит, ходят Двенадцать. Для Блока это отражение реальности и есть единственная подлинная реальность.
Так вот, когда Набоков описывал утраченный замысел («Все, что я могу рассмотреть в пыли и прахе прежних замыслов»), королева Белинда должна была воскреснуть, и Синеусов делает все, чтобы снестись с королевой Белиндой, но в конце концов она снова гибнет в автокатастрофе. Эта история же как бы второго тома «Дара», где Зина Мерц тоже гибнет, и это для Набокова важно. Когда мы читаем «Бледный огонь», «Pale Fire», то, естественно, у нас возникает мысль… Есть версия, но я ее не рассматриваю, она мне кажется надуманной: не является ли сам Боткин (он же Кинбот) тайным автором поэмы Джона Шейда и не является ли Джон Шейд призраком, порождением его воображения больного? Нет, не является. Джон Шейд — это реальный английский, американский профессор, английский поэт, который на английском языке, очень «русском», кстати, пишет свою великолепную поэму, которую Набоков считал своим высшим поэтическим свершением: сама мелодика фразы русская, а так-то это гениальные английские стихи.
И вот вечны разговоры о том, в какой степени реально произошедшее с ним, с этим американцем Джоном Шейдом? Концепция «Бледного огня» довольно сложна. Убийца Градус реально существует, просто убийство Джона Шейда — в реальности случившееся в университетском городке — это отражение той небесной реальности, которую видит Кинбот, которую видит Боткин, потому что Боткин пережил падение России, пережил русскую революцию, и отсюда его болезненная чуткость к явлениям иного порядка. Все войны, все революции — не что иное, как отражение великих катаклизмов в небесных сферах. Версия, которую излагает Боткин, она несколько, так сказать, логичнее. Дмитрий Фурман замечательно сказал когда-то, что первый признак лживой версии — это ее глубокая логичность, потому что обычно жизнь разомкнута, алогична, непостижима. «Поэтому,— говорил он,— версия о смерти царевича Димитрия недостоверна, потому что версия о том, что его убил Годунов, напрашивается, она логична, и поэтому она неверна. Скорее всего, прав Скрынников: что он упал на нож».
Соответственно, Боткин в нашей нынешней реальности; Боткин, страдающий дурным запахом изо рта, вышвырнутый из России, одинокий… Это такой Пнин, только, в отличие от Пнина, он еще и очень неловкий и несимпатичный. Пнин — при всей своей неловкости — очаровательный человек, он атлетичен. Вспомните, как он там плавает. Боткину как раз все присуще в наименьшей степени: он неприятный, его попытки продемонстрировать русскую национальную борьбу выглядят смешными, и то, что он принимает в записке слово «галлюцинации»,— это имеется в виду дурные запахи изо рта. Он при этом в другой стране, в воображении своем действительно является Кинботом, одиноким принцем, одиноким королем, который чудом бежал, и мы не знаем, какая из этих двух реальностей более подлинная. Вот в этом штука.
Этот набоковский прием, им открытый, доведенный им до совершенства, использован в романе «Страж» Чарльза Маклина (не путать с Алистером Маклином). Гениальный роман, я его считаю великим. Собственно говоря, я Маклина очень испугал, когда в его киевский приезд — он приехал рекламировать свою книгу про виски, он же в основном специалист по виски — я напрыгнул на него с воплями: «Вы гений!», «Вы великий писатель!», и он очень был изумлен. Мы потом в Эдинбурге виделись, гуляли с ним там. И вот я спросил его, имел ли он в виду набоковский прием. Нет, он об этом не думал, но роман «Pale Fire» он знал, конечно. Это бессознательно произошло.
В романе «Страж» («Watcher», «Соглядатай» — по-набоковски, хотя у Набокова это «I») мы не знаем, какая версия событий верна. Мы на знаем… Версия, которую излагает безумец, о том, что у него в руках волшебный кристалл. А согласно версии объективной, он сорвал этот «кристалл», подвеску, с люстры. Кстати, только Юлька Ульянова, любимый мой поэт, обратила внимание на эту деталь, когда читала книгу. Это очень важная вещь. И мы не знаем, какая реальность подлинная: та, которая нам мерещится, или та, которую мы осязаем. Вот об этом написана «Ultima Thule», и самое ужасное, что это правда.
