Войти на БыковФМ через
Закрыть

Правильно ли я понял задумку Владимира Набокова в произведениях «Камера обскура» и «Король, дама, валет» – это символизм и симметрия?

Дмитрий Быков
>250

«Задумка» применительно к Набокову, конечно,  – это ужасное слово. Набоков очень глубоко укоренен в Серебряном веке, и «Ultima Thule», и «Бледный огонь» – это переписанная «Творимая легенда» Сологуба. Догадка о том, что жизнь проходит в двух мирах. Есть Terra и есть Antiterra. Это и в «Аде» выведено, и это есть и в «Навьих чарах» Сологуба, где Триродов одновременно и дачный сосед, и король маленького островного государства, 

Про симметрию я там не убежден. Хотя симметрия, бабочка, симметричность собственного пути, о котором он так заботился,  – он любил такие симметриады и любил, когда в жизни все симметрично. Это казалось ему еще одним доказательством божественного  замысла. А что касается набоковских связей с символизмом, я не знаю ни одной работы (кроме  некоторых комментариев Долинина к «Дару») , где было бы это прицельно отслежено. Понимаете, Набоков сформирован поэзией Гумилева, в чем сам признавался, он автор очень откровенный: 

Как любил я стихи Гумилева!

Перечитывать их не могу,

но следы, например, вот такого

перебора остались в мозгу…

Перебор гитарный имеется в виду, а дальше:

«…И умру я не в летней беседке

от обжорства и от жары,

а с небесной бабочкой в сетке

на вершине дикой горы».

Собственно говоря, с ним подобное и случилось. Он роковую травму получил  и пролежал полчаса, когда ему помощь не оказывалась, на склоне горы. Все случилось по его предсказаниям. Тогда-то, скорее всего, роковая простуда и произошла. Но он очень весело отнесся к этому эпизоду, как и к любым своим проблемам.

Дело в том, что влияния Серебряного века на Набокова были шире и глубже, интимно скрываемые всегда, интимно замалчиваемые. Это все считалось дурным тоном. Но, например, влияние философии Мережковского на Набокова совершенно очевидно. Влияние блоковской поэтики  и гумилевской на поэзию Набокова совершенно очевидно. Но самое главное: влияние прозы Серебряного века на его сюжеты тоже, понимаете… Он это вдыхал, он  этим жил, это был такой воздух. Я думаю, что в огромной степени, например, Леонид Андреев, пусть и считался дурным тоном, все равно был первоклассным автором. И вот проза Леонида Андреева вдохновила такую вещь, как «Молчание». Там можно найти параллели с «Моими записками» андреевскими или с какими-то андреевскими еще более сардоническими сочинениями.

Я думаю, что вся литература Серебряного века, в диапазоне от Метерлинка до Пшибывшевского, на Набокова очень сильно влияла. Но он не позволял себе в этом признаваться. Проследить механизмы этого влияния интереснее всего, конечно, на так называемом неосуществленном романе, на «Ultima Thule» и «Solus Rex», из которых впоследствии получились  «Pale Fire» (по-моему, лучший набоковский роман) и «Ада», первые две части которого, по-моему, принадлежат к вершинам  мировой прозы. Просто «Ада» вызывает традиционно сложное отношение из-за некоторых трудностей при чтении, но читать «Аду», нарочито пропуская какие-то сложные, литературные места, ничуть не зазорно.  И, конечно, в этой эротической утопии (а это именно эротическая утопия, эротиада в огромный рост) огромно было влияние сочинений… не скажу Зиновьевой-Аннибал, но, по большому счету, эротическая утопия Набокова отдает пряностями Серебряного века – и Брюсовым в том числе, у которого это эротическое напряжение просто повсюду.

Это же касается  и определенных влияний акмеистического ряда, потому что, скажем, Ахматова у Набокова тоже сыграла роль огромную и не до конца понятую. Вообще книга «Набоков и Серебряный век», если кто-нибудь взялся бы за такую книгу… Только нужно взяться шире, чем взял Шрайбер в «Набокове и Бунине», хотя книга достойная. Вот если бы взяться шире, книга была бы достойная. Может быть, когда у меня будет свободное время, я такую книгу допишу. 

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Согласны ли вы со словами Набоков о том, что в цикле «Воронежские тетради» Мандельштама так изобилуют парономазией, потому что поэту больше делать нечего в одиночестве?

Понимаете, парономазия, то есть обилие сходно звучащих слов, такие ряды, как: «Ни дома, ни дыма, ни думы, ни дамы» у Антокольского и так далее, или «Я прошу, как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости» у того же Мандельштама. Это не следствие того, что поэт одинок и ему не с кем поговорить, а это такая вынужденная мера — я думаю, мнемоническая. Это стихи, рассчитанные на устное бытование. В таком виде их проще запоминать. Вот у каторжников, например, очень часто бывали именно такие стихи. Страшная густота ряда. Вот стихи Грунина, например. Сохранившиеся стихотворения Бруно Ясенского. Стихи Солженицына. Помните: «На тело мне, на кости мне спускается…

Что значат слова Набокова в романе «Дар»: «Даже Достоевский всегда как-то напоминает комнату, в которой днём горит лампа»?

Знаете, это примерно то же, что сказал в своё время Толстой о Шаляпине. Он сказал: «Слишком громко поёт». Анализируя это высказывание, Бунин спрашивает себя: «Неужели он не оценил талант Шаляпина?» Нет, оценил, конечно, но талант — это sine qua non, это такое условие непременное, само собой разумеющееся. А особенность этого таланта — его избыточность, неумение распределять краски. Точно так же, на мой взгляд, угадана здесь особенность Достоевского — это чрезмерность. Это действительно комната, в которой всегда горит свет, дневная. И вообще мне кажется, что в Достоевском эти избытки художественные, формальные — они очень часто мешают. При том, что в публицистике его они как…

Можно ли выделить в отдельную сюжетную линию о поисках выхода в загробный мир у Владимира Набокова и Бориса Пастернака?

Это вопрос справедливый в том смысле, что действительно для Набокова религиозность очень органична, очень естественна. Иное дело, что он не дает ей проникать непосредственно в художественный текст, видимо, числя её по разряду идеологии. А идеология, с его точки зрения, всегда мешает чистой художественности.

Значит, наверное, и Набоков, и Пастернак действительно много сил тратят на то, чтобы заглянуть по ту сторону. Но все-таки у Пастернака это более, что ли, в ортодоксальных формах все происходит. Потому что религиозность Набокова — чисто эстетическая. В «Ultima Thule», конечно, есть тема, которая явилась Фальтеру, явление, которое получил Фальтер,— это не просто возможность…

Не могли бы вы рассказать об отношении Владимира Набокова к богу?

Целая книга написана об этом, это книга Михаила Шульмана «Набоков-писатель», где подробно расписано, что главная идея Набокова — это потусторонность. Во многом есть у меня стилистические претензии к этой книге, но это мое частное дело. Мне кажется, что творчество Набокова в огромной степени растет из русского символизма и, в частности, «Pale Fire» был задуман именно как пересказ «Творимой легенды». Почему-то эти связи с Сологубом совершенно не отслежены. Ведь королева Белинда, королева дальнего государства на севере, которая должна была стать двойником жены Синеусова в недописанном романе «Ultima Thule», и история Земблы, которую рассказывает Кинбот-Боткин,— это все пришло из «Творимой…

Почему Набоков, прекрасно понимая, в каком положении находится Пастернак в СССР, продолжал уничижительно отзываться о романе?

Набоков и Вера совершенно ничего не понимали в реальном положении Пастернака. Они додумывались до того, что публикация «Доктора Живаго» за границей — это спецоперация по привлечению в СССР добротной иностранной валюты. Точно так же, как сегодня многие, в том числе Иван Толстой, акцентируют участие ЦРУ — спецоперацию ЦРУ в получении Пастернаком Нобелевской премии. Флейшман там возражает. Я не буду расставлять никаких акцентов в этом споре, но я уверен, что Пастернак получил бы Нобеля из без ЦРУ, прежде всего потому, что Россия в этот момент в центре внимания мира. Но, как мне представляется, сама идея, что «Доктор Живаго» мог быть спецоперацией властей просто продиктована тоской по поводу того,…

Почему отношение к России у писателей-эмигрантов так кардинально меняется в текстах — от приятного чувства грусти доходит до пренебрежения? Неужели Набоков так и не смирился с вынужденным отъездом?

Видите, Набоков сам отметил этот переход в стихотворении «Отвяжись, я тебя умоляю!», потому что здесь удивительное сочетание брезгливого «отвяжись» и детски трогательного «я тебя умоляю!». Это, конечно, ещё свидетельствует и о любви, но любви уже оксюморонной. И видите, любовь Набокова к Родине сначала все-таки была замешана на жалости, на ощущении бесконечно трогательной, как он пишет, «доброй старой родственницы, которой я пренебрегал, а сколько мелких и трогательных воспоминаний мог бы я рассовать по карманам, сколько приятных мелочей!»,— такая немножечко Савишна из толстовского «Детства».

Но на самом деле, конечно, отношение Набокова к России эволюционировало.…

О чем книга Владимира Набокова «Под знаком незаконнорожденных», если он заявляет, что на нее не оказала влияние эпоха?

Ну мало о чем он писал. Это реакция самозащиты. Набокову, который писал, что «в своей башенке из слоновой кости не спрячешься», Набокову хочется выглядеть независимым от времени. Но на самом деле Набоков — один из самых политизированных писателей своего времени. Вспомните «Истребление тиранов». Ну, конечно, одним смехом с тираном не сладишь, но тем не менее. Вспомните «Бледный огонь», в котором Набоков представлен в двух лицах — и несчастный Боткин, и довольно уравновешенный Шейд. Это два его лица — американский профессор и русский эмигрант, которые в «Пнине» так друг другу противопоставлены, а здесь между ними наблюдается синтез. Ведь Боткин — это фактически Пнин, но это и фактически…