Войти на БыковФМ через
Закрыть

Можно ли назвать Самойлова, Левитанского и Окуджаву тремя китами оттепели? Какая эмоция их объединяет?

Дмитрий Быков
>250

В общем, Самойлов, Левитанский и Окуджава – это три абсолютно разных поэта и поэта абсолютно разного масштаба. Если говорить о китах оттепели, то киты оттепели общеизвестны. Это Евтушенко, Вознесенский и Ахмадулина. Хотя некоторые назвали бы, естественно, и Мориц, и Матвееву, и Рождественского, да там было из кого выбирать. Но просто эти трое – наиболее типичные, наиболее типажные. И эти три типажа появляются в первом манифесте оттепели – фильме «Девять дней одного года». Там Вознесенский, условно говоря, совпадает с типажом Смоктуновского, Евтушенко – с типажом Баталова, а Ахмадулина – с типажом Лавровой. Это роковая женщина в ситуации не просто выбора мужчины, а просто в ситуации экзистенциального бытия, в ситуации неприятия всех этих политических или околополитических отвлечений. Об этом можно было бы поговорить подробно.

Меня как раз в Тбилиси недавно много расспрашивали о том, какие условия нужны для того, чтобы состоялось литературное движение. Условно говоря, поэтический клуб. Нужны три условия: роковая женщина; кабак, вокруг которого все это формируется (в случае Петербурга это «Бродячая собака»), ну и определенный культ слова и культ литературы, который существовал и в Париже конца 19-го столетия  и в Тифлисе 20-х годов, и в России 10-х. Это те условия, из которых вырастает литературное управление.

Роковая женщина в случае Яшвили особенно наглядна: ей приписывали стихи, а никто не знал, пишет ли она на самом деле. Роковая женщина – это женщина, которая летит поверх голов, а в решающие моменты говорит: «Все это скоро исчезнет». То есть она играет ту роль, которую в сценарном сообществе играла Рязанцева: она понимает все глубже всех. Шпаликов обольщается, выдумывает оттепель, Тарковский играет в рокового гения, который выше всего этого и может себе позволить некий цинизм. А Рязанцева во всех своих сценариях и своем жизненном поведении всегда смотрит в пустоту и говорит: «Все это не имеет значения. Все это скоро кончится». И никто не знает, кого она любит на самом деле, хотя кого-то она любит обязательно. Только она страдает от этого втайне.

Что касается соотношения Левитанского, Окуджавы и Самойлова, то Окуджава и Самойлов находятся на разных полюсах, несмотря на то, что у них были товарищеские (именно товарищеские, а не дружеские) отношения. Во-первых, Самойлов старше на 4 года. Во-вторых, он человек совершенно другого опыта. ИФЛИйская Москва – это не арбатская, не дворовая Москва. Я не говорю, что круг Самойлова был элитарным. Окуджава к началу войны был юношей, мало что понимающим. Самойлов к этому времени много передумал и многое написал со своих 18-ти. 

Естественно, что Самойлов глубоко прав, называя Окуджаву сентименталистом и не всегда романтиком. Наверное, это больше похоже на истину. Что касается Левитанского, я думаю, что Левитанский был наименее мыслитель, а наиболее такая птица певчая. О масштабах  я сейчас говорить не буду и не буду по масштабам сравнивать их, но, конечно, ключевая фигура, несмотря на свое абсолютное одиночество (правда, он был довольно счастлив в учениках, но по-человечески был одинок абсолютно), – это Слуцкий, конечно.

Он для идеологии оттепели, для модуса вивенди оттепели, конечно, сделал даже больше других. Даже для модуса операнди, скорее. То, как Слуцкий себя вел; как это описано в его стихотворении – «дело не сделается само, дайте мне подписать письмо», – вот эти три этапа вплоть до полного отвращения к любой социальности, – это он выразил ярче других. Дихотомия «Самойлов-Окуджава» и «Самойлов-Слуцкий» интересна.

Понимаете, для того, чтобы быть одним из китов оттепели (я сейчас призадумался об этом глубоко), мало принадлежать к поколению, мало иметь военный опыт, мало уметь поставить новую проблематику и зафиксировать новые отношения к ним. Нет, для того, чтобы быть одним из китов оттепели, нужно выражать ее доминирующее настроение – эту смесь счастья и тревоги, какая есть в фильмах и сценариях Шпаликова, какая есть в его стихах. И Рязанцева, конечно, была права, когда говорила, что оттепель придумал Гена. Оттепель придумал Шпаликов. Тут, понимаете, ощущение счастья, которое есть в некоторых стихах Окуджавы и в его песнях ранних есть, и при этом чувство постоянной, подспудной тревоги. Вот если можно это выразить лаконичнее всего (с помощью военной метафоры, потому что все метафоры этого поколения военные): это как если бы тебя призвали на заведомо проигранную войну. 

Именно поэтому в Польше, где пафос победы отсутствует, а по сути, там есть пафос пережитого морального поражения, – именно поэтому в Польше так любили Окуджаву и культуру русской оттепели тоже. Именно поэтому так полон тревоги фильм «Застава Ильича», в отличие от той идеи, которая первоначально вдохновляла Хуциева. Я думаю, что у Окуджавы (не скажу позднего, но зрелого) это чувство счастья очень притупилось. А у Евтушенко оно было. Такое неприкрытое счастье от собственного бытия, что ты жив, что тебя пускают за границу, что тебя любят лучшие женщины. То, что выдавалось за «ячество», за эксцентризм, было на самом деле чувством горького счастья. Это счастье как бы компенсировало трагедию государства на протяжении всего 20-го века. И у Ахмадулиной было это робкое ощущение счастья и общности:

слившись с ними, как слово и слово

на моем и на их языке.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
О ком книга вам далась проще — о Владимире Маяковском или о Булате Окуджаве?

Мне не про кого не было просто. Это были трудности разного рода, но с Окуджавой было приятнее, потому что я Окуджаву больше люблю. И я в значительной степени состою из его цитат, из его мыслей, он на меня очень сильно влиял и как человек, и как поэт. Я не так часто с ним общался, но каждый раз это было сильное потрясение. Я никогда не верил, что вижу живого Окуджаву. Интервью он мне давал, книги мне подписывал, в одних радиопередачах мы участвовали. Я никогда не верил, что я сижу в одной студии с человеком, написавшим «Песенку о Моцарте». Это было непонятно. Вот с Матвеевой я мало-помалу привык. А с Окуджавой — никогда. Когда я с ним говорил по телефону, мне казалось, что я с богом разговариваю. Это было сильное…

Почему Борис Слуцкий сочинил стихотворение «Необходимость пророка»? Откуда эта жажда того, кто объяснял бы про хлеб и про рок?

Видите, очень точно сказал Аннинский, что у каждого современника, у каждого шестидесятника был свой роман с Солженицыным. У Владимова, у Войновича, безусловно, у Твардовского. Солженицын, которого Галич представлял как «пророка», был необходимой фигурой. Необходимой не столько как пророк — человек в статусе пророка, который вещает; нет, необходимой как моральный ориентир, во-первых, на который современники могли бы оглядываться, и в этом смысле страшно не хватает Окуджавы, чье поведение всегда было этически безупречным, и, главное, он никогда не боялся говорить заведомо непопулярные вещи. И второе: нужен человек, который бы обращался к главным вопросам бытия.

Вот…

Долго ли будут помнить Булата Окуджаву? Кого еще будут помнить из нынешних?

Окуджава – бессмертен, это факт. Именно потому что он жанр основал, перенес его на русскую почву. Вот Брассенс, которого сам Окуджава называл «незнакомым другом» (они лично не были знакомы фактически, но они знали друг о друге, «он верит в знанье друг о друге предельно крайних двух начал»)… Я думаю, Окуджаве бессмертие гарантировано именно потому, что он сумел фольклорную амбивалентность, неоднозначность, загадочность, параллельность развития куплета и рефрена, – он сумел это сделать достоянием русской поэзии. Кто из нынешних будет бессмертен, кого из нынешних будут читать? Найденко в Одессе, это поэт огромного значения. Я думаю, что большое будущее есть у некоторых…

Есть ли какая-то параллель между стихами Окуджавы «Пока земля еще вертится» и Высоцкого «Дайте собакам мясо»?

Могу сказать. Я думаю, что есть определенная параллель. Это параллель вийоновская. Вийоновская тема – «я знаю все, но только не себя» – по-разному преломляется в поэзии 20-го века и прежде всего выходит на такое умозаключение: «Мне все видно, кроме меня самого, мне все подвластно, кроме меня самого; я могу за всех помолиться, кроме себя самого, потому что не знаю, чего мне просить для себя».

Эта тема есть у Окуджавы. Конечно, он лукавил, говоря, что «Молитва Франсуа Вийона» – это молитва жене. Безусловно, Ольга Владимировна сыграла в его жизни, в его творческом росте огромную роль. Конечно, Ольга Владимировна женщина поразительная, «зеленоглазый мой» – понятный…

Какие произведения о войне вы можете порекомендовать для 6-7 классников?

Безусловно, Константина Воробьева, в первую очередь, «Крик» и «Убиты под Москвой». Военные рассказы Нагибина и его дневник, повесть «Павлик» тоже в значительной степени, повесть «Далеко от войны». Наверное, из Василя Быкова «Обелиск» — безусловно. Наверное, для 6-7 классов жизнь учителя Алеся Мороза будет и понятна, и важна, и значительна. Ну и мне представляется, что «Будь здоров, школяр» Окуджавы, конечно. Хотя там многие негодовали при появлении этой вещи, которую назвали сразу же недостаточно героической. Вообще, альманах «Тарусские страницы» громили главным образом за нее.

Окуджава при своем дебюте — и песенном, и прозаическом — собрал все возможные овации и все возможные…

Какие драматургические и поэтические корни у Вероники Долиной?

Долина сама много раз называла эти корни, говоря о 3-м томе 4-томника Маршака — о томе переводов. Но вообще это европейские баллады, которые она любит и сама замечательно переводит. Английские баллады. Окуджава во многом с тем же пафосом прямого высказывания и называния вещей своими именами. Ахматова на нее повлияла очень сильно — вот это умение быть последней, умение не позировать никак. Или если и позировать, то в унижении.

Да, она такой жесткий, грубый поэт. Грубый в том смысле, что называет вещи своими именами. Поэтому и любят ее люди, не очень склонные к сентиментальности. Долина — она такая страшненькая девочка. Как Лесничиха. Или как

Я нищая сиротка,
Горбунья и…

Почему Геннадий Шпаликов в последние годы сочинял о декабристах?

Ну там одна пьеса, насколько я знаю. И, по-моему, это не последние годы. Тема декабристов и вообще, тема Пушкина и его контактов с Николаем очень занимал людей либо начала 30-х, когда они оправдывали себя примером пушкинских «Стансов», как Пастернак, как Тынянов, и людей конца 60-х годов, когда, говоря словами того же Тынянова, «время вдруг переломилось». Хуциев с его сценарием о Пушкине (8-го числа будем представлять на книжной ярмарке его), Шпаликов с пьесой о декабристах, Окуджава с пьесой «Глоток свободы» и с романом. Кстати говоря, пьеса, на мой взгляд, недооценена, и она в тогдашней постановке в Ленинградском детском театре была шедевром безусловным. Я не был там, а вот Елена Ефимова, наш…