Видите, очень точно сказал Аннинский, что у каждого современника, у каждого шестидесятника был свой роман с Солженицыным. У Владимова, у Войновича, безусловно, у Твардовского. Солженицын, которого Галич представлял как «пророка», был необходимой фигурой. Необходимой не столько как пророк — человек в статусе пророка, который вещает; нет, необходимой как моральный ориентир, во-первых, на который современники могли бы оглядываться, и в этом смысле страшно не хватает Окуджавы, чье поведение всегда было этически безупречным, и, главное, он никогда не боялся говорить заведомо непопулярные вещи. И второе: нужен человек, который бы обращался к главным вопросам бытия.
Вот стихотворение Слуцкого «Необходимость пророка» прямо, так сказать, полемично по отношению Галича к Солженицыну, тем более что отношения Галича и Солженицына — это сложная и отдельная тема. И Галич всегда, с ранних лет, развивал мысль о том, что надо боятся знающего, как надо. Для Слуцкого же наоборот, совершенно необходим, если он сам не может быть таким пророком, человек, который четко расставлял бы точки над i.
Человек, который расставлял бы табели о рангах в поэзии, который касался бы первостатейных и первостепенных вопросов. Ведь понимаете, в чем, на мой взгляд, основная беда русской литературы? Это как раз очень характерно, мы сейчас вот, когда очередной курс лекций по истории ее читаю, понимаем, что она все-таки всегда гениальным чутьем нащупывала самые болезненные вопросы. Почему это еще и хорошо? Это ведь не конъюнкура, в этом есть некоторая степень риска. Но самое главное — это вас возвышает, вы, переходя на более слабого противника, вы слабеете.
Обратите внимание, что Солженицын, когда берется за тему борьбы с государством, большой писатель, но когда он выходит один на один на смерть в «Раковом корпусе», он великий писатель. Поэтому касаться первостатейных и главнейших, я бы сказал, самых болезненных вопросов бытия — это для литературы, для писателя естественно, и я бы сказал, что сегодняшняя русская проза как-то эти проблемы обходит. Проблему народа, что такое народ, корректно ли это обозначение, проблема истории главная, хотя на девяносто процентов это проблема историческая. Вот смерть вроде сдачи не даст, поэтому про нее можно. Поэтому современная литература очень смертоцентрична, как-то очень заражена миазмами распада. Но я не чувствую в ней желания поставить, пусть не решить, поставить масштабную проблему. Поэтому нужен пророк; человек, который, как Солженицын, выходит на все главные болевые точки времени. И даже когда он обращается к еврейскому вопросу — книга «Двести лет вместе» — это какой-то образец пристрастности и близорукости,— все-таки он выходит на первостатейную проблему, и эту проблему серьезно, по-своему разбирает. То есть главное — чувствовать проблему, а вектор уже прилагается.
