Вот Лев Толстой оценивал Ницше как «мальчишеское оригинальничанье полубезумного Ницше». Понимаете, конечно, имеет. И Толстой оценивал Шекспира, а Логинов оценивает Толстого, а кто-нибудь оценивает Логинова. Это нормально. Другой вопрос — кому это интересно? Вот как Толстой оценивает Шекспира или Ницше — это интересно, потому что media is the message, потому что выразитель мнения в данном случае интереснее мнения. Правда, бывают, конечно, исключения. Например, Тарковский или Бродский в оценке Солженицына. Солженицын не жаловал талантливых современников, во всяком случае, большинство из них. Хотя он очень хорошо относился к Окуджаве, например. Но как бы он оценивал то, что находилось в пределах его горизонта, а горизонт его был специфичен, довольно узок.
Скажем, «Андрей Рублев» — великий фильм, один из величайших религиозных, именно религиозных фильмов XX века. Синявский, кстати, которого Тарковский приглашал как консультанта, он подробно занимался русской иконой, тоже довольно скептически отнесся к этой картине ещё на уровне сценария, но по другим мотивам. Бродский в оценке Солженицына (можно по-разному к Бродскому относиться) — это какой-то удивительный пример непонимания простых вещей, цепляния к мелочам и какого-то общего придирчивого, я бы даже сказал, априорно недоброжелательного отношения.
Да, какие-то мнения великих бывают пристрастны, просто их нужно принимать не за эталон художественного вкуса, а за такую внутреннюю драму художника. Художнику вообще — скажу вам честно — трудно любить современников. Мы все живем в ситуации непрерывного конкурирования, причем конкурируем за бессмертие — за приз довольно серьезный. Поэтому не следует ждать от художника объективности от конкурента не жди комплимента, и нужно наблюдать за этим так же, как мы наблюдаем за скандалами в соседской семье. Интересно же, да, увлекательно?
