Если рассматривать в целом набоковское творчество (а у него инвариантов, сквозных тем, я бы сказал, навязчивых фобий довольно много), то это тема такой женщины-демона, демонической женщины-искусительницы, Лилит, Лолиты, нимфетки, которая постоянно возобновляется у него как навязчивая греза, как страшненькая эта Мариэтта в «Bend Sinister» и как Магда в «Камере обскура», как Лилит в стихотворении конца 20-х, как Лаура в последнем романе. Отчасти какие-то черты этой нимфетки есть и в «Аде», хотя Аде на протяжении романа от двенадцати до семидесяти лет, или больше. Но мы видим, собственно, в первой части — самой большой и самой удачной — двенадцати— и шестнадцатилетней. Так что это тот же самый демон. Неутомимая в любви, совершенно имморальная, безумно привлекательная эротически, умная (или, во всяком случае, хитрая, как Магда) девушка, соблазняющая главного героя и воплощающая такой главный греховный соблазн, на встречу которому он шагает по-уайльдовски. «Единственный способ справиться с соблазном — поддаться ему», как говорил Уайльд.
Дальше эта тема связана с тюрьмой: потому что и любовь Круга (такая похоть Круга) приводит его немедленно в тюрьму, вламываются в дом гимназические бригады; и Эммочка, которая грозится, обещается вывести Цинцинната из тюрьмы, уводит его еще глубже в тюрьму, вводит его в кабинет своего отца, в дом своего отца — начальника тюрьмы, Родрига Ивановича. Ну и вообще любая попытка избежать соблазна заканчивается тем, что герой еще жесточе расплачивается, еще глубже погружается в свой ад. Так было и в «Лолите», когда он с помощью Лолиты надеялся избавиться от своей мании, а в результате загнал себя еще в более глубокую тюрьму, нежели там, в которой он находился.
Сюжет «Камеры обскуры», разновидности этого, когда Кречмар, поддавшись этому гибельному очарованию Магды Петерс, думает избавиться от своего вечного демона, от своего главного соблазна, а в результате теряет дочь, теряет жену, теряет дом, теряет зрение; и то, что он слепнет с Магдой,— это как раз довольно простая метафора, довольно наглядная. У Набокова, такого строгого моралиста, все довольно наглядно. И в результате он гибнет — Магде удается его застрелить и бежать. Демон торжествует над ним. И хотя «Лолита» — роман бесконечно более трагический и, рискну сказать, более удачный, все-таки в «Лолите» у главной героини есть демонические черты. Ее преданность дешевой поп-культуре, ее пошлость… Девушка, которая говорит про Куильти: «Он же был не то что мы с тобой, он же был гений».
Это она говорит Гумберту, который (по легенде романа) за три месяца написал «Лолиту». Понимаете, Гумберту — действительно гению, она говорит о том, что пошлый поставщик голливудских сюжетов, вот этот растлитель, развратитель, этот царь нимфеток, который в своей усадьбе устраивает тиберианские оргии,— гений. И на это Гумберт отвечает ей про себя: «Он разбил мое сердце, ты всего лишь разбила мою жизнь». Она — такой гений пошлости, как это ни ужасно. Лолиту ужасно жалко, и, конечно, больше всего ее жалко в те минуты, когда, помните, Гумберт вспоминает отдельные странные реплики («Умирая, остаешься наедине с собой») и вспоминает ее измученный взгляд в зеркале, вспоминает, как похоть всякий раз мешала ему посострадать ей по-человечески хоть раз. Но в Лолите есть черты Лилит — этого демона, принадлежащего страшному миру пошлости, миру того, что Набоков называл «Posh lust» — жажда блеска, жажда гламура.
В Магде Петерс, конечно, гораздо больше вульгарности, гораздо меньше человеческого. Но ведь и Магда Петерс тоже в известной степени жертва. Как бы кому это ни покажется слишком снисходительным, но, учитывая среду, в которой она выросла, и жизнь, в которой она прожила,— ей негде было взять особенно милосердия. Вот это одна из вечных черт набоковского демона, что этот демон обладает бесконечно привлекательной внешностью и такой бесконечно жалкой душой. Глядя на Лолиту, можно подумать, что она способна к эмпатии, к пониманию, к любви, но Гумберт никогда не мог это от нее получить. Не только потому что она ребенок, а потому что она принадлежит совершенно другому миру. И он рассчитывал, надеялся хоть на какое-то минимальное понимание с ее стороны, а видел только бесконечную брезгливость, бесконечную усталость, и никогда — любопытство. И никогда не видел с ней диалога, и диалог здесь невозможен. Вот это, кстати, одна из метафор невозможности любви у Набокова — это несовпадение возрастов, опытов, темпераментов, всего. Я думаю, что демоническая природа любви к Лилит противопоставлена любви подлинной, любви к диалогу, любви к Зине Мерц или, скажем, любви Люсетты к Вану, которая тоже невозможна, потому что Вану не нужна Люсетта, ее преданность, ее ум, ее доброта.
