Это как раз довольно легко. Рождественская сказка по религиозной своей природе, по диккенсовскому своему жанру, предполагает известную готичность. Вы знаете, да, мы как раз только мы со студентами обсуждали диккенсовскую «Рождественскую песнь в прозе» (вот эту «Carol») или любимую мою «Одержимый», или «Битву жизни»,— мы говорили о том, что… Помните, «Битва жизни» начинается таким странным, довольно неожиданным для этой светлой вещи пассажем о чудовищном сражении, которое в этой мирной местности происходило семь веков назад, и трупы, лежали, и вороны каркали, и луна светила на мертвые латы — а вот теперь здесь стоит веселый дом, веселый, разумеется, не в переносном, а в прямом смысле. Диккенсу и вообще рождественскому мифу свойственна готичность, потому что это как в День всех святых, как в Хэллоуин: мы отмечаем День всех святых, а потом наряжаемся в костюмы разной нечисти. Почему? Да потому что по случаю великого христианского праздника вся нечисть беснуется и высовывается, пытается как-то омрачить наше торжество. Точно так же перед Рождеством, перед явлением в мир Христа вся нечисть активизируется, появляются признаки, таинственные всякие личности, не только сбываются желания, но и сбываются темные желания.
Вот этот мистический, темноватый колорит Рождества очень важен, очень заметен во всей рождественской мифологии. Святочные рассказы — это на девяносто процентов рассказ жутковатый, страшноватый. В новогодней традиции этого совершенно нет. Новогодние легенды — это всегда истории о чудесных встречах; о том, как, помнится, у нас с Ирой Лукьяновой был такой рассказ «Центнер счастья», когда в подобранном под окнами пьянице обнаруживается муж, или когда, как у Рязанова, случайное попадание в Ленинград приводит к браку и установлению гармонии. Новогодние истории — это истории смешных чудес. В них совершенно нет рождественского ужаса, который составляет главное очарование диккенсовской прозы. У меня, во всяком случае, есть один святочный рассказ («Девочка со спичками дает прикурить»), и тоже он довольно такой жутковатый. А, нет, есть еще один — есть такая история про изгнание графоманского беса, про то, как отчитывают графомана. Как же, дай бог памяти, он назывался… «Экзорцист-2006». Вот это такая версия экзорциста, но с постсоветскими молодыми поэтами: из кого-то там надо изгнать демона Бродского, сильного очень, и он изгоняется с помощью Агнии Барто, из кого-то — Цветаеву. Это довольно смешная была история, но мрачная.
