Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Что предсказал Михаил Булгаков в своей повести «Роковые яйца»? Был ли обречен профессор Персиков на роковую ошибку?

Дмитрий Быков
>250

«Роковые яйца» нельзя, конечно, рассматривать в отрыве от «Собачьего сердца», которое, как мне представляется, более откровенная и в каком-то смысле более последовательная вариация на те же темы. И в Преображенском узнаётся классический русский интеллигент, пытавшийся придать свои человеческие, душевные, интеллектуальные черты людям, которым это совершенно было не нужно. Вот из собаки, из доброго пса, из замечательного Шарика сделали человека, а в качестве человека она оказалась несостоятельная — тогда её просто «рассобачили» обратно (как бывает слово «расчеловечили», вот её так «рассобачили»). Это реализация довольно точного пророчества Зинаиды Николаевны Гиппиус:

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не понимающий святынь!

Вот как «Я тебя породил, я тебя и убью». Профессор Преображенский (фамилия более чем неслучайная) может преобразить ведь как туда, так и обратно. Мне не очень нравится эта идея. И я говорю не о моём отношении к этой концепции, а мы говорим о булгаковском восприятии процесса, о булгаковском восприятии революции. В какой-то момент русская интеллигенция в лице профессора Преображенского и доктора Борменталя решила внушить понятия о добре, равенстве и братстве людям, которые совершенно не желали иметь этих понятий, людям, которым всё хотелось «отнять, да и поделить».

И в результате Шариков был создан, запущен, немедленно начал заниматься преследованием машинисток, охотой на котов, реализацией своих довольно, прямо скажем, мрачных социальных фантазий. И тогда профессор Преображенский поступил ровно так, как поступил впоследствии Сталин. Это очень печально, но Булгаков это точно предсказал. Потому что если двадцатые годы предлагали людям права, возможности, образование, вертикальную мобильность, какие-то проекты, то тридцатые годы были возвращением народа в позднее имперское состояние, то есть в состояние абсолютного бесправия, безграмотности (ну, во всяком случае — грамотности в очень ограниченных пределах) и страшного фанатического чинопочитания. Опять профессор стал богом вместо того, чтобы стать равным.

Та же самая история в «Роковы́х яйцах» (или «Ро́ковых», как их ещё называют), но «Яйца» — как бы вещь такая более памфлетная и, конечно, значительно более слабая. И она вызывает у меня, соответственно, меньше эмоций, в том числе эмоций отрицательных. Потому что если с концепцией «Собачьего сердца» я глубоко, я бы сказал, онтологически не согласен, то в «Роковых яйцах» особенно не с чем спорить.

Конечно, профессор Персиков — это такая своеобразная инкарнация Ленина, ещё один образ Ленина в двадцатые годы, наряду, скажем, с уже упомянутым инженером Гариным. Но если у Толстого инженер Гарин — это всё-таки диктатор, преобразователь мира, конструктор великих утопических проектов, то у Булгакова этот Персиков открыл способ колоссально умножать, ускорять рост массы, причём это может быть масса физическая, масса может быть силосная, масса животная, совершенно неважно. Под красным лучом всё начинает бешено расти и размножаться. И вот из довольно мирных куриных яиц (ну, там в какой-то момент их подменили просто) образуются чудовищные гады.

И это как раз одна из тех иллюзий русской демократии и русской революции, которая была безжалостно разрушена в начале двадцатых, когда ожидали, что с помощью красного луча — красного, уж по-моему, прозрачнее некуда — будет выращено поколение сверхлюдей, поколение новых каких-то феноменальных сущностей, а вместо этого появились гады. И один из этих гадов в финале первого варианта обвивался вокруг Ивана Великого. Но потом, правда, Булгаков не то чтобы пожалел население, а просто гениальным своим провидческим чутьём увидел, что эти гады будут очень недолговечны, что придёт заморозок и их сметёт. Насчёт заморозка — это особенно точное провидение.

Я не люблю сменовеховство. Булгаков в этих вещах явный сменовеховец, то есть имперец. Ну, империя тоже, в общем, не так плоха, как национальная диктатура, но в любом случае булгаковский подход в это время к российской истории довольно прост и логичен. «Вот попытались в какой-то момент эту империю разрушить. Теперь она будет восстанавливаться, восстанавливать себя, как считают сменовеховцы, потому что эксперимент закончился расчеловечиванием. И мы будем возвращаться в результате к избавлению от гадов, к особачиванию Шарикова, потому что «кому велено чирикать — не мурлыкайте!». Не пытайтесь называть себя людьми и не пытайтесь позиционировать себя в качестве новых биологических сущностей те, кто на самом деле являются гадами или уличными псами».

Мне это не нравится, потому что мне-то кажется, что советский проект всё-таки привёл к появлению нового человеческого типа. И именно этот человеческий тип, например, выиграл войну, именно этот человеческий тип строил небывалое, странное, жестокое, чудовищное государство, в котором, однако, в очень небольшом его сегменте — может быть, среди школьников, а может быть, где-то среди мыслителей, а может быть, среди писателей — формировались, безусловно, люди нового типа. Булгаков этих людей не увидел, и поэтому мне не очень симпатичны «Роковые яйца». Хотя это хорошо написанная вещь, там есть прелестные шутки, типа: «Всеволод Мейерхольд, погибший на репетиции «Бориса Годунова», когда обрушились трапеции с голыми боярами». Очень мрачное и точное предсказание.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Как видят роль Христа Юрий Домбровский, Михаил Булгаков и Федр Достоевский?

Про Достоевского я вообще не хотел бы говорить применительно к роли Христа, потому что Достоевский, по моему глубокому убеждению, Христа не видел, не чувствовал. Он все время пытался на его месте увидеть либо больного, либо какую-то патологию, либо преступника, который на дне своего преступления, как звезду из колодца, что-то такое увидел. Странные какие-то христологические студии Достоевского, появление у него Христа, который целует Великого инквизитора,— это с одной стороны очень логично, а с другой стороны этот поцелуй очень убийственный, амбивалентно это все. Вот желание Алеши Карамазова расстрелять того помещика, который затравил собаками мальчика,— оно, по крайней мере, понятно,…

Почему вы считаете, что позднее творчество Михаила Булгакова — это хроника расторжения сделки с дьяволом?

Очень легко это понять. Понимаете, 30-е годы не только для Булгакова, но и для Тынянова (для фигуры, соположимой, сопоставимой с Булгаковым), для Пастернака, даже для Платонова,— это тема довольно напряженной рефлексии на тему отношений художника и власти и шире. Когда является такое дьявольское искушение и начинает тебе, так сказать, нашептывать, что а давай-ка я тебе помогу, а ты меня за это или воспоешь, или поддержишь, или увековечишь тем или иным способом,— фаустианская тема.

Для Булгакова она была очень актуальна, болезненна в то время. Очень он страдал от двусмысленности своего положения, когда жалует царь, да не жалует псарь. Ему было известно, что он Сталину интересен, а тем не…

Как вы оцениваете юмор Маяковского? В чём его особенности? Можно ли обвинить его в пошлости?

Обвинять Маяка в пошлости, по-моему, невозможно, потому что пошлость — это то, что делается ради чужого впечатления о себе, а у него вот этой ролевой функции нет совершенно; он что говорит, то и делает. Отсюда логичность его самоубийства, логичность его самурайской верности всем изначальным установкам своей жизни — от любви к лире… к Лиле и к лире до любви к советской власти. Поэтому у него пошлости-то нет, нет зазора между лирическим Я и собственным, органичным, естественным поведением.

Дурновкусие есть у всякого гения, потому что гений ломает шаблон хорошего вкуса, он создаёт собственные нормы. Дурновкусие, наверное, есть, и есть чрезмерности, и есть гиперболичность неуместная, про…

Можно ли сказать, что «Витражных дел мастер» Вознесенского и госпремия за этот сборник — первое признание властью литературы шестидесятничества?

Тут, кстати, очень интересно было бы проследить типологию мастера, явления мастера у Вознесенского. Вознесенский, безусловно, наследник темы мастера, взявший ее, конечно, у Булгакова и отчасти у советской литературы 30-х, когда мастер — ключевое слово, и при этом слово масонское, как ни странно. Для Вознесенского профессионализм, мастерство — главный ответ на вызовы времени. Достаточно вспомнить его «Монолог рыбака», его эти все «оды Дубне», физикам, лирикам. Мне, кстати, Вознесенский говорил в интервью, что он в этих людях надеялся увидеть позитив, надеялся увидеть героев времени. Только когда он узнал, что они причастные к советскому ядерному проекту, он понял, что и профессия не…

Видите ли вы сходства в произведениях «Золотой теленок» Ильфа и Петрова и «Мастер и Маргарита» Булгакова?

Знаете, есть такая целая подробная спекуляция (правда, «спекуляция» в смысле размышление, назовем это так) Ирины Амлински — не филолога, но вот она предприняла такой филологический натиск в книге, где доказывается, что истинный автор дилогии — Булгаков. Мне кажется, что здесь обратная совершенно зависимость, обратное влияние. Мне кажется, что Булгаков, желая достучаться до главного читателя, использовал опыт Ильфа и Петрова, зная, что их роман понравился наверху, особенно второй. Почему можно об этом судить? Потому что именно по совету Бубнова, тогдашнего руководителя Академии наук (а за Бубновым, скорее всего, стояла более высокая фигура), «Золотой теленок» вообще вышел отдельной…

Что вы думаете о статье Дроновой «История как текст («Христос и Антихрист» Мережковского и «Мастер и Маргарита» Булгакова)?

Естественно, я читал эту статью, потому что мне вообще представляется эта тема — влияние Мережковского — очень важной. Она совершенно не исследована. Мало того, что Алексей Н. Толстой из него тырит хорошими кусками, но, конечно, Дронова совершенно права, что очень многие эпизоды «Леонардо да Винчи» (в особенности шабаш) повлияли на Булгакова. И я абсолютно уверен, что Булгаков читал те самые переложения книг, в которых выходили ранние романы Мережковского. Мне представляется, что эта статья — одна из лучших о булгаковских заимствованиях и его влияниях.

Можно ли сказать, что пьеса «Батум» Булгакова — это насмешка над Иосифом Сталиным?

Да нет, что вы. Это такой, по-моему, классический over-interpretation. Не надо умножать сущности. «Батум» — честная попытка Булгакова написать обаятельного Сталина. Единственный способ написать обаятельного Сталина — это написать Сталина-революционера.

Но я, кстати, подумал о том (я много раз об этом говорил), что сегодняшняя культура могла бы перехватить инициативу у власти. Если в стране происходит ресталинизация, то почему не вспомнить о том, что Дзержинский был противником монархии, ее врагом и политзаключенным, между прочим. Сталин был, правда, не врагом монархии — он в 1905 году написал статью «Какие мы монархисты?» — что мы за монархию рабочих. Это очень откровенное…

Почему Хлудов из пьесы «Бег» Михаила Булгакова вернулся в Россию? Пытался ли автор в его лице прожить собственную несостоявшуюся эмиграцию?

Потому что его прототип вернулся — Слащев или Слащов, поправьте меня. Прототип Хлудова — тот самый, который шел в атаку, имея в кулаке семечки, который говорил: «Пока у меня не кончатся семечки, я Крым не сдам», который расстреливал всех, приглашал Вертинского за свой стол бухать и петь — в общем, он вернулся, а потом его убил брат одного из расстрелянных или повешенных им людей. Интересный был такой персонаж.

А почему они возвращаются? «Иногда они возвращаются». Знаете, тут никакого отношения к любви это не имеет. Это не любовь к России. Это адреналиновая зависимость. Россия — это страна, в которой они испытывали очень сильные адреналиновые инъекции. Поэтому западным мир им…

Позаимствовал ли Булгаков этот отрывок из романа «Подросток» Достоевского для «Мастера и Маргариты»: «Хозяин, как нарочно, пустился опять толковать о спиритизме и о каких-то фокусах, которые будто бы сам видел в представлении, а именно как один приезжий шарлатан, будто бы при всей публике отрезывал человеческие головы...»?

Думаю, что бессознательно позаимствовал. Потому что ведь когда иногда читаешь и нравится, то какие-то вещи западают в сознание, и потом их с легкостью воспроизводишь. Помните: «И снова бард чужую песню сложит, и как свою ее произнесет».

Такие же точно замечательное совпадения случались у самого Достоевского, когда он прочтет, например, тургеневскую «Собаку», а потом воспроизводит ее в истории собаки (кажется, Альмы) во сне Ипполита в «Идиоте» год спустя. Или прочтет он у Некрасова в 1864 году в «О погоде» сценку с лошадью и потом воспроизводит ее как сон Раскольникова. «Талант заимствует, гений ворует», сказал Сальвадор Дали, если он именно так это сформулировал.