Мне кажется, что Цвейг несколько преувеличил деструктивную силу фрейдовской философии, фрейдовского метода, потому что, мне кажется, более точно высказался о нем Павлов, сказав, что Фрейд мог бы стать основателем новой религии. Действительно, я бы не сказал, что Фрейд уж так разрушает все иллюзии и ничего не дает взамен. Он основал, в сущности, новую религию — религию психоанализа, которая собрала большое количество адептов в мире, в том числе и в Советском Союзе в 20-е годы, об этом у Александра Эткинда подробно. Так что у Фрейда была, пожалуй, своя религия, он же действительно классический модернист, он верит в абсолютную силу, в непоколебимость рефлексирующего, анализирующего рацио, верит в собственный разум, верит в аналитические способности человека, который с помощью самоанализа победить устойчивые, вредные связи в собственном мозгу. Зощенко попытался это сделать вполне по Фрейду, только имени Фрейда не называя; попытался в «Перед восходом солнца» эти вредные, как ему казалось, порочные связи уничтожить. Правда, ни здоровым, ни жизнерадостным человеком это его не сделало, а само появление книги привело к последствиям воистину катастрофическим для него, хотя уж он-то ни в чем не был виноват. «Пока советский народ сражался на фронтах, Зощенко позволил себе написать такую омерзительную вещь, как «Перед восходом солнца»,— это постановление о «Звезде» и «Ленинграде», цитирую на память, такое врезается. Но, собственно говоря, вины Зощенко ни в чем не было кроме того, что он попытался Фрейда приложить к собственным фобиям и воспоминаниям, а такое освобождение от духовного рабства даром тогда не проходило, даже если это было освобождение от рабства собственных ошибочных представлений. Так что, конечно, Фрейд чрезвычайно много дал, в том числе и культуре, и чрезвычайно сильно на нее повлиял.
Другое дело, что, может быть, Цвейг не желал подвергаться такому психоанализу, а Набоков уж тем более. Он вообще был принципиальным врагом «венского шамана», как он Фрейда называл, и отзывался о нем, как правило, издевательски. Но это не означает, что Фрейд бесполезен для культуры. Он дал культуре чрезвычайно много.
Лекция об Анатолии Гребневе… Понимаете, Андрей, Гребнев был великолепным сценаристом, и, кстати, его книга «Записки последнего сценариста» — это очень интересная мемуарная проза. Я уж не говорю о таких сценариях, как «Прохиндеада», или о его сотрудничестве с Райзманом. Или о его поздних работах — таких, как «Время желаний», насколько я помню. Хотя здесь я могу и ошибаться, но, по-моему, все поздние вещи Райзмана писал он. Мне-то интереснее гораздо сын Гребнева — Александр Миндадзе, который взял фамилию матери, чтобы не унаследовать славу отца и пробиваться самостоятельно. И Миндадзе, и Гремина — собственно, брат с сестрой — внесли в драматургию существенный вклад.
Вот, кстати, о Миндадзе я бы поговорил с огромным удовольствием, тем более что у него приближается семидесятилетие, в которое так трудно поверить. И он мне прислал сегодня, дай бог ему здоровья, трейлер «Паркета» — картины, которую он только что доснял, а сейчас монтирует. То, что я увидел, меня абсолютно потрясло. У него все картины не похожи одна на другую. Когда-то для меня абсолютным шоком был «Милый Ханс, дорогой Петр» — картина просто вопиюще странная, вообще ни на что не похожая. До этого я также странно смотрел «Отрыв», также странно «В субботу»,— совершенно ни на что не похожее кино. И вот, судя по тем трем минутам, что я посмотрел из «Паркета»,— это тоже совершенно новый стиль, опять он прыгнул куда-то, в совершенно новое пространство. Вот о Миндадзе я готов поговорить, это очень сильный и глубокий художник, который и сценаристом остается первоклассным, и стал за последние десять лет одним из самых стабильно работающих и стабильно удивляющих режиссеров. Я думаю, мода на его кинематограф ещё впереди. Подумаю, может быть, о нем.
