Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Какие произведения Даниила Хармса вы цените больше всего? 

Дмитрий Быков
>250

Наверное, «Старуху». Может быть, «Случай». Может быть, «Постоянство веселья и грязи». Я вообще очень ценю у Хармса то, что проза и поэзия сделаны из одного материала. Это свидетельство невероятной цельности, той самой чистоты порядка. Потому что обычно проза – это то, что делаешь из себя, а поэзия – это то, что ты откуда-то получаешь. Но Хармс, видимо, все это откуда-то получал и умел это переводить на дневной язык. Ведь абсурд существования старухи не получает никакого разрешения, никакого объяснения. Мне очень нравится это произведение. Оно в меру страшное. Валерий Попов говорил, что все разоблачения сталинизма по сравнению с одной этой повестью, полной духоты и страха, абсолютно иллюзорны.

Если говорить о любимых текстах Хармса, то не могу не прочесть стихотворение, которое когда-то произвело на меня в Новосибирском университете (там пели это как песню) совершенно исключительное впечатление.

Выходит Мария отвесив поклон

Мария выходит с тоской на крыльцо

а мы забежав на высокий балкон

поем опуская в тарелку лицо.

Мария глядит

и рукой шевелит

и тонкой ногой попирает листы

а мы за гитарой поем да поем

да в ухо трубим непокорной жены.

Над нами встают золотые дымы

за нашей спиной пробегают коты

поем и свистим на балкончике мы

но смотришь уныло за дерево ты.

Остался потом башмачок да платок

да реющий в воздухе круглый балкон

да в бурное небо торчит потолок.

Выходит Мария отвесит поклон

и тихо ступает Мария в траву

и видит цветочек на тонком стебле.

Она говорит: «Я тебя не сорву

я только пройду поклонившись тебе».

А мы забежав на балкон высоко

кричим: Поклонись! – и гитарой трясем.

Мария глядит и рукой шевелит

и вдруг поклонившись бежит на крыльцо

и тонкой ногой попирает листы,

а мы за гитарой поем да поем

да в ухо трубим непокорной жены

да в бурное небо кидаем глаза.

Вот почему я люблю так Хармса? Потому что сквозь абсурд всех его сочинений всегда проступает настроение. Настроение такое детско-сентиментальное. 

Ведь про что «Мария»? Можно, конечно, сказать, как говорил сам Хармс, что это стилистическое упражнение, что не надо искать в ней смысла, что эстетика абсурда тем и прекрасна, что не предполагает плоского прочтения и толкования. Но вообще-то стихотворение несет в себе эмоцию вполне понятную: всегда, в любой компании на переломе веков есть такая девушка, которая, условно говоря, «кланяется цветочку». Которая ведет себя подчеркнуто старомодно. Такая, знаете, Алиса, которая и дня не может прожить без ириса. Добрая, старомодная девочка, которая кланяется цветочку.

А мы, наоборот, по сравнению с ней, как жестокие дети из «Детства, отрочества, юности» или из «Отца Сергия», которые над Поленькой издевались, – мы демонстрируем какую-то нарочитую душевную эстетическую глухоту, глупость. Мы на балконе «поем да поем да в ухо трубим непокорной жены». Но присутствие Марии среди нас всей этой компании придает смысл.

Понимаете, в переломных исторических эпохах всегда есть шумные девушки, которые во время шумного застолья сидят, глядя в пустоту, слушают весь этот треп, снисходительно смотрят на пытающихся понравиться им дураков громогласных, а потом неожиданно встают и говорят как бы в таком делириуме: «Ничего этого скоро не будет». Или: «Да как же вы не видите, что вы все обречены». Или: «Я не могу здесь больше оставаться ни секунды». Помните, как там: «Я обуреваем». Вот этот образ девушки, которая хочет непонятно чего, хочет странного, – он из Хармса очень запоминается.

В чем генезис обэриутской поэтики? В чем тайна ее происхождения? Конечно, самым главным автором, повлиявшим на обэриутов, был Хлебников – создатель поэзии русской зауми, хотя сам термин «поэзия зауми» восходит к Туфанову – тихому горбуну, бесконечно доброму и обаятельному человеку. 

Тем не менее, Хлебников, во-первых, на звуковом, на синтаксическим, на морфологическом уровне эту заумь довел до совершенства. А во-вторых, Хлебникову присуща эта интонация детской серьезности, очень характерная вообще для безумцев, для дервишей. Вообще мне кажется, что Хлебников при его явном и, более того, прогрессирующем безумии, сумел создать новый жанр – жанр философской поэмы ХХ века, жанр мистерии, уходящей к веку ХVIII, со всеми этими мистериальными диалогами, с тем, что потом перекочевало к Заболоцкому в «Безумного волка».

Это поэзия, где все вещи стоят в именительном. Это поэзия такого детского, инфантильного, прямого выхода на последние вопросы. Хлебников очень пришелся эпохе в тон, потому что эпоха была безумная, и он был безумен. Эпоха бредила колоссальным переустройством мира, и Хлебников им бредил. При этом у Хлебникова есть та прямота выхода на тему, которая присуща только стихам, причем стихам очень хорошим. Никакая проза нам этого не может дать. Поэтому научная поэзия, поэзия научного трактата – это вот как раз жанр, открытый Хлебниковым. При этом у него есть такая детская простота, это взгляд на предметы, какими они есть. Не случайно ОБЭРИУ называли себя объединением реального искусства.

Увидеть вещь без привычного флера, поставить слово в такой контекст, чтобы оно зазвучало, подчеркнуть абсурдность существования. Хармс в знаменитом и моем, наверное, любимом рассказе «Связь» подчеркивает эту абсурдность на каждом шагу: один скрипач купил себе магнит и нес его домой, но напали хулиганы и магнит выхватили. А дальше у него там шапка растворилась в луже серной кислоты.

То есть между всеми действующими лицами, между событиями существует связь, но эта связь, осознаваемая нами, внешняя и поверхностная. Обэриуты потратили жизнь на то, чтобы показать возможность альтернативной связи между людьми и предметами. Как говорил Введенский: «Вы думаете, что связаны плечо и пиджак, а я думаю, что связаны плечо и четыре». Эта мысль крайне симпатичная.

Вообще наличие в поэзии обэриутов альтернативных связей, альтернативной шкалы масштабов, придание мелким событиям огромного значения, игнорирование больших событий истории, – все в этой школе, в этом направлении чрезвычайно привлекательно. Обэриуты – это, конечно, прямая реакция  на нарочитую инфантильность советского сознания. И они пишут так, чтобы их понимали дети. В известном смысле, они хотели пойти к детям. Отсюда их активное участие в «Еже» и «Чиже», отсюда их дружба с Житковым, который тоже писал абсолютно обэриутскую прозу (например, «Что я видел»). 

Я вообще думаю, что писать взрослую поэзию в конце 20-х годов немыслимо, немыслимо писать традиционную реалистическую поэзию. В конце 20-х годов надо обернуться к каким-то корневым основам бытия. Да, может быть, к инфантилизму; да, может быть, к детскому, а может быть, к реальности, к реальному искусству. Потому что на некоторые вещи сначала надо ответить, некоторые вещи надо зафиксировать. Отсюда – некоторый инфантилизм обэриутской поэзии, отсюда ее детский интерес к смерти, как у того же Гандлевского: «Молодость ходит со смертью в  обнимку». 

И как очень характерный для обэриутства пример – это возвращение жанра мистерии, который задает простейшие координаты мира:

Бог проснулся. Отпер глаз,

взял песчинку, бросил в нас.

Или как в почти не сохранившейся книге Введенского (от нее остались наброски) «Убийцы вы, дураки». Когда Введенский читал эту книгу на одном из заседаний «Чинарей», Хармс кое-что из нее записал: «Души убитых взлетали, как фонтан». Я думаю, что роман «Убийцы вы, дураки» – это такое стилистическое упражнение, попытка избавить вещь от флера привычных эссенций, но как бы специально промыть глаза.

Я думаю, что таким же, нарочито простым языком написано одно из ключевых стихотворений Хармса, – «Постоянство веселья и грязи»:

А дворник с черными усами

стоит года под воротами,

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок.

И в окнах слышен крик веселый

и топот ног, и звон бутылок.

И еще:

и люди стройными рядами

в своих могилах исчезают.

 Люди исчезают, а дворники никуда не деваются.  Это тоже детский взгляд, потому что с точки зрения ребенка страшнее кошки зверя нет, страшнее дворника нет хозяина двора. Мне кажется, что именно это и есть главный пафос обэриутства: довести все предметы до их детского, первозданного значения. Тогда уже можно постепенно выстраивать взрослый мир.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кто является важнейшими авторами в русской поэзии, без вклада которых нельзя воспринять поэзию в целом?

Ну по моим ощущениям, такие авторы в российской литературе — это все очень субъективно. Я помню, как с Шефнером мне посчастливилось разговаривать, он считал, что Бенедиктов очень сильно изменил русскую поэзию, расширил её словарь, и золотая линия русской поэзии проходит через него.

Но я считаю, что главные авторы, помимо Пушкина, который бесспорен — это, конечно, Некрасов, Блок, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. А дальше я затрудняюсь с определением, потому что это все близко очень, но я не вижу дальше поэта, который бы обозначил свою тему — тему, которой до него и без него не было бы. Есть такое мнение, что Хлебников. Хлебников, наверное, да, в том смысле, что очень многими подхвачены его…

Не могли бы вы рассказать об ОБЭРИУ? Что вы думаете об Александре Введенском?

Введенского я считаю огромным поэтом. Вот Михаил Мейлах – главный, вероятно, знаток и публикатор Введенского (наряду с Герасимовой). ОБЭРИУ – последний всплеск Серебряного века, последнее великое литературное течение русского модерна, уже несущее, конечно, определенные черты вырождения и самопародии. Но все равно оно гениальное.

Роскина о Заболоцком оставила гениальные мемуары именно как о поэте. Поэт Заболоцкий гениальный (думаю, это бесспорно). Введенский не уступает ему, Хармс, я думаю, тоже. Олейников, хотя он меньше успел сделать, тоже замечательное литературное явление.

Конечно, ОБЭРИУ – самые прямые наследники и ученики Хлебникова, но не только. Искусство…

Как вы относитесь к поэзии Ксении Некрасовой?

Это очень сложный случай. Ксения Некрасова прожила всего лишь 46 лет, она не очень много написала. Свидетельств о ней осталось мало. Это была загадочная фигура, немножко ее ассоциировали с Распутиным. С одной стороны – как на портрете Фалька – она была такая уютная юродивая, а с другой – она была таким немножко зловещим явлением, и на фотографиях она немного зловеща. Вся ее жизнь предельно мифологизирована. Она рассказывала, что она чуть ли не дочь последнего царя Анастасия. То, что она была юродивой, не значит, что она была глупа: нет, она была не глупа совсем. И многие ее стихи действительно – я не могу сказать, что это стихи великие, но метафоры там довольно смелые, а верлибр довольно качественный,…

В чем феномен таких текстов Даниила Хармса, как «Месть», «Елизавета Бам», «Лапа» и «Старуха»?

Такие тексты, как «Лапа», подвергаются детальнейшему разбору, в частности, у Лады Пановой, которая, возможно, видит в тексте «Лапы» некую анаграмму своего имени. Лада Панова написала, по-моему, одну из глубочайших статей на эту тему. Да многие об этом пишут. «Лапа» — это текст, написанный, на мой взгляд, абсолютно в игровой традиции, подвергается чрезвычайно серьезной фрейдистской, социологической, эротической, оккультной дешифровке. Там полно всяких версий.

Что касается «Мести», «Елизаветы Бам» и «Старухи», мне кажется, доминирующее чувство этих текстов — ужас. Это не просто социальный ужас. Именно тогда социальная реальность обнажила проблему человеческого одиночества…

Почему многие известные художники страдали психическими расстройствами?

Психические расстройства несколько способствуют иному, альтернативному взгляду на вещи, но процентное соотношение здесь примерно такое: в десяти случаях из ста это новый взгляд на вещи, в девяноста случаях это клиника. Прав Луначарский, говоря, что в другое время безумие Хлебникова не привлекло бы внимания, но здесь оно совпало с безумием эпохи, если угодно, и сработало, сдетонировало. Если бы Хлебников писал свои тексты только в 10-е годы, эти тексты могли бы быть теми же самыми, только там не было ЧК, не было некоторых революционных реалий. Принцип он нащупал уже в 10-е годы, но сдетонировало это позже. То есть революция сдвинула этот мир так, что этот сдвиг совпал с лексическими сдвигами…

В чем залог успеха литературного объединения?

Если понимать под литобъединением ЛИТО петербургского образца, то в залог успеха только в том, что в его основе будет стоять талантливый человек. Как ЛИТО Лейкина, ЛИТО Яснова, ЛИТО Слепаковой, в котором я занимался. В Питере очень органична эта система ЛИТО. Вышли все они из литобъединения Глеба Семенова, который был гениальным педагогом прежде всего потому, что там был жесткач настоящий. Семенов никого не щадил. Я видел подборки Слепаковой, Кушнера, Житинского с его пометками на полях — это было безжалостно. Иногда напротив длинного и блестящего стихотворения стоит косая черта и написано: «Две строфы». Он жестко требовал сокращать, он выбивал многословие, прекраснодушие.

Он…

Напоминает ли вам сегодняшнее реальность абсурдную мистику Булгакова, где есть место Шариковым, Швондерам, Мастеру и Маргарите?

Булгаков – не такой уж певец абсурда, абсурд – это к Хармсу. Нет, не напоминает. Могу вам сказать, почему. Когда это происходило при Булгакове, понимаете, многие люди испытывали это впервые, в том числе впервые в истории (французская революция была давно). Поэтика террора формировалась заново. Кстати говоря, эту поэтику террора, этих серых дней и ярких, праздничных, оргиастических ночей во многом и создал сам Булгаков. «Мастер и Маргарита» – это роман торжествующего гламура. Кстати говоря, голая вечеринка Воланда… Многие уже отметили эту параллель, с танцами в женских платьях, приветы «Гибели богов». Голая вечеринка у Воланда – это прямой привет.

Но тогда это все имело не скажу…

Как вы оцениваете творчество Сигизмунда Кржижановского?

Он был одним из первых в своем жанре – в жанре  такого позднего мистического реализма. Он как музыкант Берг в «Дворянском гнезде» силится что-то выразить, но это что-то не всегда достигает гармонического совершенства такого. Как и Хармс, это попытка русского Кафки, но у него есть замечательные догадки. Для меня Кржижановский все-таки очень  умозрителен, при всем уважении к нему. Я люблю Кржижановского читать, и не зря Андрей Донатович Синявский называл его одним из своих предшественников, учителей. Мнение Синявского здесь авторитетно, потому Терц – лучший представитель магического реализма  в литературе 50-60-х  и 70-х годов.

Я высоко оцениваю…