Это очень сложный случай. Ксения Некрасова прожила всего лишь 46 лет, она не очень много написала. Свидетельств о ней осталось мало. Это была загадочная фигура, немножко ее ассоциировали с Распутиным. С одной стороны – как на портрете Фалька – она была такая уютная юродивая, а с другой – она была таким немножко зловещим явлением, и на фотографиях она немного зловеща. Вся ее жизнь предельно мифологизирована. Она рассказывала, что она чуть ли не дочь последнего царя Анастасия. То, что она была юродивой, не значит, что она была глупа: нет, она была не глупа совсем. И многие ее стихи действительно – я не могу сказать, что это стихи великие, но метафоры там довольно смелые, а верлибр довольно качественный, умело оркестрованный. Ахматова – она любила высказаться экстравагантно – говорила, что знала в жизни только двух поэтесс – Цветаеву и Ксению Некрасову. Я думаю, что какое-то стихийное дарование у нее было, но, понимаете, когда она пережила менингит, у нее было какое-то явное не могу сказать помешательство, но она была немного не в себе. Про смерть своего ребенка она рассказывала все время разные легенды, про мужа – тоже. Это такая предельно мифологизированная биография, и в ней что-то хтоническое, что-то страшное было. Такая юродивая из подмосковной электрички. Несколько стихотворений у нее есть удивительной силы, но есть совершенно бездарные.
Это хлебниковский немножко случай. У Хлебникова ведь тоже есть гениальные юродства, есть гениальные озарения, прозрения, а есть безумие чистое. Но думаю, что в случае Некрасовой это еще накладывалось на определенную авантюрную жилку, которой у Хлебникова не было. Хлебников не был авантюристом, он не пытался себе выторговывать ни членство в Союзе писателей, ни приживальство, ни какие-то бытовые условия. Я думаю, что Хлебников – это случай более чистого безумия. А Ксения Некрасова – это тип, который Наталья Рязанцева называла «типом хитрого сумасшедшего». Но безумие было настоящим, безусловно.
На некоторых фотографиях – их мало осталось – она производит впечатление зловещее. И смотрит она на них очень недобро. Это действительно из подмосковной электрички явление. Знаете, она похожа на ту женщину, которая едет ночью в поезде в «Дереве ночи» у Капоте. Там, правда, она маленькая, карлица такая, у нее там ножка до пола не достает. А здесь в чем-то другом проявлялось ее безумие и патологичность. Но правда, она – очень недоброе явление. Отсюда – определенная фальшь в стихах, когда она пытается выглядеть добродушной, юродивой. Это как человек, который с вами хитрит все время. При этом чисто литературно я это оценивать не могу, но это предельно от меня далеко. Я думаю, что в этой подчеркнутой наивности очень много было хитрости.
Как было у Смелякова:
На электричке в столицу она приезжала
с пачечкой новых, наивных до прелести строк.
Редко когда в озабоченных наших журналах
вдруг появлялся какой–нибудь Ксенин стишок.
…
Вы не забыли стремление Ксенино это —
платье украсить матерчатым мятым цветком?
То есть это такая попытка предельно трогательного поведения. Мне кажется, что Нина Горланова с ее бытовыми перформансами иногда что-то подобное как-то тоже осуществляла. Но при всем при этом в случае Некрасовой я вижу не просто хитрость, а какую-то затаенное распутинское стремление иногда воспользоваться человеком, вплоть до подставить. Не знаю, ощущение такое. Юродство Ксении Петербургской и юродство Ксении Некрасова – два противоположных случая. При этом ничего дурного говорить не хочу.
