Из прямых наследников Трифонова наиболее заметный человек — это, конечно, Денис Драгунский, который просто трифоновскую манеру, его подтексты, его интерес именно к обостренным, таким предельно заостренным человеческим отношениям наиболее наглядно, мне кажется, и продолжает. У Петрушевской есть определенные черты.
Я думаю, что в романе Терехова «Каменный мост» были определенные следы трифоновских влияний, как и в его более ранних писаниях. Но мне кажется, что он всё-таки не усвоил трифоновскую манеру, трифоновскую плотность фразы, трифоновскую насыщенность намеками. Он берет скорее трифоновским синтаксисом — что тоже имитируется довольно трудно, кстати.
Так, из молодых, мне кажется, трифоновского чувства истории, трифоновского историзма не унаследовал никто. И трифоновского чувства детали — такого чеховского, потому что Трифонов как раз, по-моему, самый прямой наследник Чехова — я как-то не наблюдаю, грех сказать.
Я думаю, что если брать инкарнацию Чехова, реальную, то это, конечно, Трифонов. Помогал ему Давыдов в этой области — расчищать прошлое. Хотя Давыдов — автор, как бы не имеющий аналога, работающий на стыке истории, документа и художественной прозы. Трифонов, Эйдельман, Давыдов — авторы лучших исторических романов. «Большой Жанно» Эйдельмана — это практически эталонное повествование. Очень точное, кстати, стилистически, стилизаторски.
Так что думаю, что сегодня таких авторов нет — работающих с документом так, как работал с ним Трифонов или Давыдов. Но нет и авторов такой биографии. Понимаете, ведь это надо чувствовать историю страны личной шкурой и личным позвоночником. Трифонова эта история переломала — он сын «врага народа», сын одного из главных советских деятелей. Валентин Трифонов — это фигура не последнего ряда, если не первого. Поэтому мне очень трудно представить, кто это мог бы быть в России послетрифоновской. К сожалению, поколение позднего Брежнева не породило таких фигур. Поэтому человека, который воспринимал бы историю страны как историю рода, просто не существовало.
