Лучшими переводами считаются переводы Шилейко, все-таки. Конкретно Бальмонта как переводчика я оценивать не могу. Тэффи ставила под сомнение знание им каких-либо языков. Однажды, когда он разглагольствовал о том, что не знает «языка зулю», она его спросила, как по-фински будет «четырнадцать». И он не вспомнил, не знал.
Я думаю, что Бальмонт, будучи очень большим поэтом, по-настоящему большим (что хотите, а Бальмонт большой поэт, настоящий), переводил по слуху, чувствуя каким-то вкусом своим, каким-то языковым до-знанием интонацию подлинника. Во всяком случае, грузинские мнения – а я бы недавно в Тбилиси – о его переводах довольно высоки. Он не буквалист. А вот что касается переводчиков древней поэзии… Я даже не знаю, кроме Шилейко, кого еще назвать. Потому что русские поэты, как Ахматова, например, со своими египетскими или китайскими текстами, делали это без большого желания.
Есть там переводы Вячеслава Всеволодовича Иванова, довольно интересные, есть переводы Аверинцева, хотя его оригинальные стихи мне кажутся более интересными. Не знаю, честно говоря, я в этой области никогда не разбирался и разбираться не стремился. Но в любом случае я доверяю здесь не поэтам, а специалистам. Понимаете, Алексеев, который переводил с китайского, был китаистом. Его переводы с китайского, может быть, не блещут поэтическими достоинствами, но он образцово ждал, что делает. Может быть, в этой области лежит какой-то ответ.
Вот Гжегож Пшебинда, замечательный славист, написал, что Максим Амелин переводил древних поэтов. Он переводил, насколько я помню, «Одиссею». Да, Максим Амелин переводил, но тут речь идет о такой древности – шумерской и аккадской. А греков-то многие переводили. Он еще переводил довольно любопытно «Мерани», но этот перевод мне показался… Вот если бы это песня была бы, то это пелось бы. А так, конечно, ритм ускользает. Хотя эта идея очень любопытна.
