Вячеслав Иванов

Если вы имеете в виду Вячеслава Иванова, который «Башня», то, собственно, мой принстонский начальник, главный специалист по его стихам (я имел с ним довольно глубокие и интересные об этом разговоры)… Мне кажется, что Вячеслав Иванов был, скорее, мыслителем и организатором литературного процесса, нежели первоклассным поэтом. Поэтом он был таким своеобразным. Он был таким, с одной стороны, безусловно, мыслителем (его поэзия интеллектуальна), а с другой… как бы сказать… да, Майкл Вахтей — наш завкафедрой, главный специалист по творчеству Вячеслава Иванова, и мне кажется, что он наиболее точно определяет его место в литературе Серебряного века, восхищаясь именно плотностью и…

Я вообще не понимаю, как вы совершили этот подвиг, прочитав статью Всеволода Иванова «Две стихии в современном символизме»? Это настолько путаная, настолько абстрактная, настолько произвольная статья, совершенно демагогическая. Есть люди, которые занимаются творчеством Иванова совершенно серьезно, как, скажем, Майкл Вахтель, но я никогда не понимал этого. Может быть, у него есть несколько сильных стихотворений в «Cor Ardens», да и «Корчие звезды» само по себе довольно интересное сочинение, но в целом, понимаете, «невысокая природа колдовских его забав: / то калоши, то погода, то Иванов Вячеслав».

Мне кажется, что это переоцененная фигура. Интересны его отношения с…

Лучшими переводами считаются переводы Шилейко, все-таки. Конкретно Бальмонта как переводчика я оценивать не могу. Тэффи ставила под сомнение знание им каких-либо языков. Однажды, когда он разглагольствовал о том, что не знает «языка зулю», она его спросила, как по-фински будет «четырнадцать». И он не вспомнил, не знал.

Я думаю, что Бальмонт, будучи очень большим поэтом, по-настоящему большим (что хотите, а Бальмонт большой поэт, настоящий), переводил по слуху, чувствуя каким-то вкусом своим, каким-то языковым до-знанием интонацию подлинника. Во всяком случае, грузинские мнения – а я бы недавно в Тбилиси – о его переводах довольно высоки. Он не буквалист. А вот что касается…

Ну, этот монолог довольно известен:

Я говорю: «Да здравствует история!» —
И головою падаю под трактор…

У меня, понимаете, была попытка — правда, довольно давняя — была попытка (ну и в «Июне» тоже) как-то рассмотреть философию Павла Когана с точки зрения так называемого неортодоксального марксизма, который придумали Слуцкий и компания. Действительно, Коган прав, что «смелейшие — мы были ренегаты». Подвиг поэта, с точки зрения этой прослойки, заключается в том, чтобы отдаться на волю большинства — и это делает его ренегатом, помимо воли. На эти темы достаточно полно высказался Пастернак, сказав:

Иль я не знаю, что, в потемки тычась,
Вовек…

Нет, это красивая, конечно, версия, исходящая из моей вот этой пародической теории. «Фауст» не пародия на «Божественную комедию». «Фауст» — это другой сюжет совершенно. Сюжет, тоже восходящий к Средневековью. Но дело в том, что Данте — это космогония, а «Фауст» — это скорее принципиальный отказ от космогонии. Понимаете, я рискну сказать, что «Божественная комедия» — это последняя попытка человека единым чертежом объять мир. Дальше человек догадался, что мир принципиально разомкнут.

Вот большой антропный принцип, столь любимый покойным Вячеславом Всеволодовичем Ивановым и пропагандируемый им, в простом виде сводится к тому, что Вселенная создана в расчете на человеческое…

Дайте подумать. Жолковский — безусловно (просто потому, что он учитель мой). Богомолов — безусловно (тоже потому, что учитель, и потому, что он огромный внёс вклад). Ну и Гаспаров, я думаю, хотя его я не знал, к сожалению. Можно назвать Вячеслава Всеволодовича Ива́нова, но он шире, чем филолог.

Флоровским богословы интересуются, безусловно.

Я вам могу ответить на этот вопрос. Потому что большая часть русской литературы потеряла всю свою актуальность, и потеряла прежде всего потому, что проблематика современного мира усложнилась многократно, Россия стала совершенно другой. Эти люди жили и писали так, как будто у них было очень много времени. Многое обернулось простой болтологией. Хотя есть прекрасные страницы и в наследии Шмемана, пожалуй, и Бердяева, и уж конечно, Лосского. Бердяев мне кажется скорее публицистом таким, достаточно переменчивым. И у Розанова, и у Флоровского, богослова превосходного, у Флоренского, которого я ценю выше всех остальных, конечно, есть…