Божественная Комедия

Нет, я не думаю, что есть тут общее. К тому же, так сказать, все, что их объединяет – это тема сна. И то Данте видит не сон, он в лесу не заснул, он в лесу увидел таинственный ход – такую же кроличью нору, как у Алисы. И Алиса падает не в ад, Алиса попадает в WonderLand, Страну чудес – мрачную,  тяжелую, но не космогоническую, не такую серьезную. Наличие Белого кролика (путеводителя) не делает этого его Вергилием, не делает Алису Данте. Мне кажется, что не все космогонические путешествия, вообще не все странствия по центру Земли являются божественными комедиями. Хотя, конечно, перспектива чрезвычайно соблазнительна.

Мне больше всего нравится, естественно, «ДПП(НН)» и прежде всего «Числа». По-моему, это изумительный памфлет, не говоря о том, что и просто роман хороший. Мне нравится «Жизнь насекомых». Из более поздних вещей — «Священная книга оборотня». И очень нравятся некоторые куски в «Generation». А что касается «Синего фонаря», эта книга вся блистательна. Но особенно, конечно, «Принц Госплана». У матери была любимая вещь «Затворник и Шестипалый». Мне кажется, это тоже идеальная сказка. И то, что она кончается словом «светило» — это замечательная отсылка к «Божественной комедии».

Я не сравнивал их типологически. Я говорю о том, что и Костанжогло, и Ноздрев в равной степени персонажи чистилища, то есть нет такого ощущения, что Чичиков движется из ада в рай. Концепция «Божественной комедии» не прочитывается в «Мертвых душах». Герои второго тома не лучше, а в некоторых отношениях и хуже (например, Хлобуев) персонажей первого. А Костанжогло, конечно, совершенно другой человек. Просто и Костанжогло, и Ноздрев по-своему абсолютно бесполезны. Просто Ноздрев бесполезен бессознательно и радостно, а Костанжогло мучительно, но тоже не вижу большой разницы. Костанжогло — это такой пра-Левин, из него получится Левин. Но я тоже не убежден, что Левин не придет в конце жизни к…

Нет, это красивая, конечно, версия, исходящая из моей вот этой пародической теории. «Фауст» не пародия на «Божественную комедию». «Фауст» — это другой сюжет совершенно. Сюжет, тоже восходящий к Средневековью. Но дело в том, что Данте — это космогония, а «Фауст» — это скорее принципиальный отказ от космогонии. Понимаете, я рискну сказать, что «Божественная комедия» — это последняя попытка человека единым чертежом объять мир. Дальше человек догадался, что мир принципиально разомкнут.

Вот большой антропный принцип, столь любимый покойным Вячеславом Всеволодовичем Ивановым и пропагандируемый им, в простом виде сводится к тому, что Вселенная создана в расчете на человеческое…

Для Данте, конечно, важно описать, что планета, население её вместе с ним дошли до некоторого пика, до той позиции, на которой, как стоя на горе, можно оглядеться и обозреть мир, расстилающийся вокруг. Это вещь, написанная в точке акме, в точке высшего понимания. Неслучайно в конце говорится: «Здесь изнемог высокий духа взлет». Это взлет духа. И поэтому для него и его личный возраст, и возраст человечества в это время — это возраст космогонии, возраст создания той космогонии, которую он пытается (метафорически, конечно, не буквально) там описать.

Вообще мне кажется, что «земную жизнь пройдя до середины», то есть примерно возраст 33–35 лет — это возраст глубоко неслучайный, это возраст…

Знаете, это не такая уж сложная книга. Её сложность, по-моему, сильно преувеличена. «Поэтическая речь есть скрещённый процесс»: она одновременно рапортует о собственном развитии, о развитии изобразительных средств языка, и одновременно несёт информацию. Что здесь непонятного? Точно так же дальше всё, что сказано о кристаллической структуре комедии (о том, что это огромный кристалл с бесконечным количеством граней), о научной поэзии, о концепции Бога у Данте и о его геометрическом рае — это не сложные вещи. Но, конечно, для того чтобы их читать, лучше всё-таки прочитать не только первую часть «Божественной комедии», но и две другие тоже — тогда мысль Мандельштама становится…