Ее племянник Павел, насколько я знаю, занимается этим домом. Мы собираемся с ним все-таки довести до издания «Союз действительных». Понимаете, в чем дело? Когда Новелла Матвеева писала «Союз Действительных», это было формой стихотерапии, прозотерапии. Она бесконечно переписывала, варьируя бесконечно первую часть романа, хотя он задуман был как трилогия, и сценарий вот этот, этот скелет, записанный как план, был ей совершенно ясен. При всем при этом роман являет собою не дерево, а куст. Это огромная ветвящаяся конструкция, временами очень многословная, временами совершенно гениальная. Маленькие фрагменты оттуда есть в моей статье о Матвеевой в «Дилетанте». Это как сон, такая проза подсознательная, очень часто абсолютно иррациональная. И неслучайно, когда я допытывался у нее про роман, роман — ну это в каком духе роман? В гриновском духе, в кафкианском духе? (Она их обожала). Она говорила: «Нет, в моем, только в моем».
И действительно, когда я стал читать, меня поразило с одной стороны многословие, детальность, такая мнословная сновидческая подробность частностей и полная размытость целого. Но с другой стороны, четкий абсолютно сюжет есть в первой части, который весь абсолютно перешел в пьесу «Трактир «Четвереньки»». Там, собственно, все просто, но тоже очень сложно. Там засыпает домохозяйка Веста — она ждала гостей, а гости не пришли. Она не ладит со своими коммунальными соседями. Идет вполне лирическое отступление, но мы-то знаем, что это быт квартиры на Беговой…
Ну и она замечает, что из лампы, как из фонаря на улице, идет снег. И она понимает, что этого не может быть. Дальше она замечает, что у нее дверь изменилась болезненно. Что раньше у нее дверь в комнате была другая, а теперь она стала широкой и низкой. И она думает: «Неужели соседи дошли до того, чтобы подменить мою дверь?» После этого, когда она в эту дверь входит, она замечает человека, стоящего на четвереньках, пьяного, на вывеске, на картинке, и надпись «Трактир «Четвереньки»».
Дальше она попадает в этот трактир, в котором собрались очень разные персонажи разных веков. И постепенно она, общаясь с ними — с испанцем доном Алонсо, с ковбоем Джимом,— она замечает, что там, подобно ей, есть реальное лицо. Все остальные сновидческие. А он Скит, его зовут Скит, потому что он скиталец. И вот с ним она чувствует некоторую духовную близость, некоторое… Он действительный, он подлинный, а все остальные снящиеся. Ну и потом выясняется, что в этом трактире собраны утопленники, которые, пока они в трактире, находятся между жизнью и смертью, как Кафки охотник Гракх. А если они выйдут, они умрут окончательно для какой-то новой жизни. Но они этого панически боятся, именно поэтому нельзя открывать дверь. Но Веста открывает дверь, и тогда — там замечательно было сделано — пузыри появляются из этого трактира, и в этот момент пузыри должны были по ее замыслу спускаться. И они как бы все умирают и освобождаются, а Скит и Веста переходят в следующий сон. Это как бы первая часть содержания «Трактира «Четвереньки».
Там очень хорошо были придуманы такие абсолютно сновидческие вещи. Матвеева была очень благодарным сновидцем — она видела много снов, их записывала, есть даже целый дневник этих снов. Они невероятно увлекательные, невероятно интересные. И там есть такой эпизод, когда по сцене проводят лошадь, и один герой у другого спрашивает: «А зачем эта лошадь?» А другой говорит: «Знаешь, сейчас вот во всякой современной пьесе должна быть эротика. Давай считать, что эта лошадь — это эротика». Там еще были замечательные совершенно персонажи вроде Двоюродной сестры милосердия, такая мерзкая совершенно баба, которая сестрой милосердия является в больнице для душевнобольных и мучает их там. Невероятное богатство фантастических персонажей: японец Иссети-Во, масса других.
Дальше вторая часть, следующих сон, место действия — джунгли, хижина в джунглях. И цветок, растущий из центра земли, такой цветок из снов. И третья часть совсем реалистическая, совсем современная, где место действия — Сходня, такая деревня. Она напечатала при жизни три главы в «Дне литературы», но подозреваю, что она печатала там, где печатали (а у нее брали там и стихи, и прозу). Этот роман производит впечатление такой безобидных, безвредных, но все-таки довольно мрачных кошмаров. Она знала связь эпизодов, но нам, читателям, приходится их восстанавливать интуитивно, гадательно.
