Сонеты лучше всего перевел Маршак, меня с этого не собьешь. Хотя это, конечно, выглядит, как кафель по сравнению с грубым таким шекспировским булыжником, но он их сделал внятными. Мне, кстати, очень нравится, как Матвеева в последние годы переводила сонеты Шекспира. Она великолепно воспроизводила шекспировскую корявость и сложность шекспировской мысли. Я считаю, что пьесы лучше всего переводил, конечно, Лозинский. Во всяком случае, перевод «Гамлета» лучший — Лозинского, тут я с матерью совершенно согласен. Это романтический, темный, туманный Гамлет. Перевод Пастернака гениален по энергии, по мускулатуре, но у Лозинского ещё, к тому же, эквилинеарный перевод, что тоже важно.
Что касается «Лира», то мне нравится «Лир» пастернаковский. «Троил и Крессида» мне нравится кузминская, он ее, кстати, и считал её лучшей пьесой, насколько я помню, у Шекспира. Хотя, по-моему, если я ничего не путаю, есть очень хороший перевод Гнедич. А насчет перевода Кузмина — это может быть и ошибкой. Может быть, я путаю потому, что он эту пьесу больше всего хвалил. Корнеева переводы неплохие. Корнеевский «Макбет». «Ромео и Джульетта» — лучший перевод Пастернака, ничего не поделаешь. В нем есть такая грубость настоящая, присущая шекспировской трагедии замечательной.
У меня сложное вообще отношение к переводам Шекспира, потому что мне кажется, что адекватного русского Шекспира так до сих пор и нет. Долинин в своей замечательной статье «Пушкин и Англия» пишет о том, что все передают смысл Шекспира, но не передают шекспировского хода мысли, барочного, сложного, развесистого. Я подозреваю, что адекватный перевод Шекспира возможен именно с учетом пастернаковского требования видеть в нем прежде всего поэта, а не только драматического писателя. Я не очень себе представляю масштаб поэта, который (кроме Пастернака) мог бы Шекспира перевести. Лозинский — да, а в принципе для меня всегда наслаждение читать шекспировские оригиналы, и в любом переводе исчезает очень много, ничего здесь не поделаешь. Кстати, я не видел бы большой беды в осовременивании Шекспира. Потому что язык, которым он писал, не темен — он вольно, как раз, демократичен.
