Знаете, выбрать у поэта одно самое сильное стихотворение невозможно. Тарковский – поэт довольно ровный. Лучшие его периоды – это 30-е и 60-70-е годы. В конце 50-х, когда повеяло оттепелью, он стал писать, по-моему, водянисто и много. Но мы же поколение, которое знало Арсения Тарковского с голоса. Было две пластинки, которые мы выучили наизусть. А книги-то было не достать. По крайней мере, если вы не были вхожи в Книжную лавку писателей. Когда я познакомился с Матвеевой в 1984 году, и она нашла во мне какой толк, вместе с Иваном Семеновичем (он просто со мной подружился), я стал заходить в Книжную лавку писателей уже регулярно. У меня появился свой избранный «Окуджава». Ну и как-то у меня стали книжки водиться. Не говоря уже о том, что у них у самих была дома потрясающая библиотека, из которой они меня подкармливали. Но Тарковского они не очень любили, поэтому его книги у меня не было.
Я знал наизусть его стихов, наверное, 60-70, и мне трудно выбрать одно. На меня, конечно, еще завораживающе действовал его голос, божественно-красивый, с легким акцентом южнорусским, божественная манера чтения, которую я запомнил и которую воспроизвожу:
Мне говорят, а я уже не слышу,
Что говорят. Моя душа к себе
Прислушивается, как Жанна Д’Арк.
Какие голоса тогда поют!
И управлять я научился ими:
То флейты вызываю, то фаготы,
То арфы. Иногда я просыпаюсь,
А все уже давным-давно звучит,
И кажется — финал не за горами.
Привет тебе, высокий ствол и ветви
Упругие, с листвой зелено-ржавой,
Таинственное дерево, откуда
Ко мне слетает птица первой ноты.
Но стоит взяться мне за карандаш…
В общем, понимаете, да? Это для меня далеко не самое любимое, далеко не лучшее стихотворение, но оно в меня вбито, и ничего не сделаешь. Равным образом как и:
Сколько листвы намело. Это легкие наших деревьев,
Опустошенные, сплющенные пузыри кислорода,
…
Крылья замученных бабочек, охра и пурпур надежды
На драгоценную жизнь, на раздоры и примиренья.
Я сознательно пропускаю строчку «кровля птичьих гнездовий», потому что она мне не нравится. Это же мы с моей тогдашней любовью ходим и шуршим по этим листьям, по этим Ленинским горам, в первую осень нашей любви журфаковской. Это же стало частью жизни, и очень большой.
Потом, когда та же Матвеева мне подарила трехтомник Заболоцкого, я прочел поэму «Деревья» и увидел, что Тарковский целиком растет оттуда. Знал он или не знал эту вещь, но приоритет Заболоцкого очевиден. Гекзаметр о деревьях – это оттуда. Но даже когда я как следует узнал поэзию советскую, скрытую поэзию, я все равно не разлюбил Тарковского. У него была своя нота. Для меня цвет поэзии Тарковского – это цвет вечернего неба с моего восьмого этажа, первых звезд, вот этого звездного каталога. Я думаю – поскольку он астрономией серьезной увлекался, – это как-то проникло в его стихи, этот удивительный синтез науки и романтики.
Брейтбург из этого сделал песню:
До сих пор мне было невдомек —
Для чего мне звездный каталог?
В каталоге десять миллионов
Номеров небесных телефонов,
Десять миллионов номеров
Телефонов марев и миров,
…
Пережду я очередь земную,
Поверну я азбуку стальную:
— А-13-40-25.
Я не знаю, где тебя искать.
Запоет мембрана телефона:
— Отвечает альфа Ориона.
Я в дороге, я теперь звезда,
Я тебя забыла навсегда.
Я звезда — денницына сестрица,
Я тебе не захочу присниться,
До тебя мне дела больше нет.
Позвони мне через триста лет.
Это шедевр. Ну и конечно, прости, Господи:
Здесь, в Риме, после долгого изгнанья,
Седой, полуслепой, полуживой,
Один среди небесного сиянья,
Стоит он с непокрытой головой.
Дыханье Рима – как сухие травы.
Привет тебе, последняя ступень!
Судьба лукава, и цари не правы,
А все-таки настал и этот день.
От мерцовского экваториала
Он старых рук не в силах оторвать;
Урания не станет, как бывало,
В пустынной этой башне пировать…
Ну что там говорить! И поэтому, наверное, Тарковский свое уникальное место такого одинокого астронома в поэзии занял. Другое дело, что потом я прочитал его страшные военные стихи: «Ел бы хлеб, да нету соли, ел бы соль, да хлеба нету», или вот это: «Тебе-то все равно, а я умру» («Беженец»), или: «Вытрет губы, наденет шинель и, не глядя, жену поцелует» (это сонет, как ни странно).
Но больше всего я, наверное, люблю «Где черный ветер, как налетчик, поет на языке блатном…» «В дороге». Понимаете, кто ездил на этих ночных поездах и выходил на минуту на этих степных полустанках, как, кстати, в «Празднике саранчи» у Луцика и Саморядова.
Есть в рельсах железнодорожных
Пророческий и смутный зов
Благословенных, невозможных,
Не спящих ночью городов.
И осторожно, как художник,
Следит приезжий за огнем,
Покуда железнодорожник
Не пропадет в краю степном.
Совершенно божественная оркестровка на «о» – этот ночной воющий ветер в степи. Это, конечно, могучие стихи. Наверное, вот это. Я меньше гораздо у него люблю вещи, которые так рационально построены.
