Да, конечно, возможно. Видите ли, человеческая натура очень пластична. Как сказал Достоевский: «Человек подлец, ко всему привыкает». Человек привыкает к безумно сдвинутой реальности войны. Кстати, у Гроссмана это тоже очень хорошо показано. Она перестает его чем-то удивлять. Она начинает его даже иногда забавлять. А кроме того, он обустраивается в ней, как в землянке, он находит в ней даже радости какие-то.
Вот, кстати, «В окопах Сталинграда» – гораздо более веселая книга, чем романы Гроссмана. И она гораздо более живая, просто потому, что темперамент Некрасова был другой. Некрасов, очень любивший мать, сын матери-одиночки… Его мать уцелела во время войны. А мать Гроссмана погибла, потому что он не сумел ее вывезти в Москву. Роман Гроссмана – это роман человека, который в войне потерял мать и считал это своей виной. Считал, что он не вывез ее из города, где она погибла, а мог и должен был. Вот Александра Бруштейн не вывезла своих родителей, хотя даже посетила их весной 1940-го или даже 1941-го. И она всю жизнь казнилась этим.
И Гроссман… Два его письма к матери – это лучшее, что он написал. Написал он их уже после ее смерти – одно в 1946 году, другое – в 1960-м. Лучшее этого, пронзительнее, мучительнее он ничего не писал. Как и ее письмо к нему невероятной силы, где она обращается к нему «моя дытина».
Невыносимо это было… Малка Завейлевна Гроссман, которую он любил всю жизнь и так и не оправился от этой потери. Проза Гроссмана – это проза сироты; проза человека, который в мире сирота. А роман Некрасова – это проза человека, который обустроился в этом окопе, освоил в нем новые профессиональные обязанности, и ему там почти уютно – с денщиком Валегой, с этим другом, командиром саперной роты. Разговоры, которые он там ведет, – это почти мирный быт; это мир профессионалов, занятых сложным и интересным делом. А Гроссман воспринимает войну как человеческую бесконечную трагедию и живет с содранной кожей. Но таких мало.
Человек привыкает-то ко всему, и поэтому я думаю, что довольно скоро прежние критерии вернуться. Вот у Сельвинского было хорошо сказано в одном из стихотворений: надеваешь штатскую куртку – а там в карманах прежние записки какие-то, прежние телефоны, уже давно ничего не значащие. Переодеваешься в гражданскую форму и начинаешь жить гражданскими делами, влезаешь в это. Ведь рыбка-бананка необязательно оказывается вне норы, потому что больше уже не может туда влезть. Нет, она, скорее, оказывается на прежнем месте и начинает жить, как будто бы ничего не было. Легкое разочарование такое возникает. Но человек действительно довольно быстро возвращается к норме, как вернулись люди к идеалам 20-х годов после сталинского времени в 60-е. Конечно, труба пониже, дым пожиже, но тем не менее получилось.
Мне кажется, что возвращение к норме произойдет незаметно и быстро. И может быть, это плохо, если оно так произойдет. Потому что для меня было бы лучше, если бы человек был менее адаптивен. Но, с другой стороны, он же не выживет иначе.
