Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Можно ли сказать, что все антиутопии диктуются чувством вины?

Дмитрий Быков
>100

Это не такой простой вопрос, как кажется. Это вопрос довольно серьезный. Все антиутопии восходят к Апокалипсису, да и к более ранним текстам. Эсхатологическое учение, учение о конце мира присутствует в каждой империи, в каждой цивилизации, которая создает свое осевое время. По Лотману, что не имеет конца, не имеет смысла. Поэтому я думаю, что любой проект венчается эсхатологическим учением. Особенно это актуально в России, где всегда нужен ревизор, где единственным заменителем совести является ревизор – чиновник, который приезжает  и всех наказывает.

Если помните, сатира Гоголя имеет как бы три слоя – слой бытовой (пьеса о ревизоре), слой мистический (Хлестаков как абсолютная пустота, рулящая миром и рулящая людьми). И, наконец, слой третий – моральный, религиозный, когда, помните, Гоголь в «Развязке «Ревизора»» говорит о том, что перед каждым стоит тот ревизор, которого не обманешь. Речь идет о совести. Вот этот последний ревизор в России всегда является свидетельством апокалипсиса, он всегда надвигается, все чиновники всегда готовы к ревизору.

Наверное, да, это такая форма больной совести, когда мы все постоянно ждем расплаты, которая в этой ситуации неизбежна. В ситуации, когда вся российская жизнь устроена так, что ни один закон нельзя исполнить, и поэтому венцом этой жизни всегда является немая сцена. Всегда приходит ревизор, который требует ответа. Наверное, утопия – это эсхатологический жанр, жанр больной совести. И я рискнул бы даже сказать, что именно поэтому 90-е годы были временем антиутопии. С утопией, понятное дело, в очередной раз не складывалось. Но главное – было страшное ощущение, что мы за все это будем расплачиваться очень серьезно. Потому что мы зашли не туда. И с каждым днем «не тудее». Все свободолюбивые мечты, мечты о солидарности, мечты  о том, что вот наконец мы стряхнем иго и заживем, гнет этот сбросим… Вместе с гнетом сбросили и элементарные приличия. Да, Россия в 90-е годы были очень искренней страной: она не пыталась притворяться, что эти приличия соблюдает. И было все время ощущение (примерно, как сейчас), что если нельзя ситуацию спасти, надо закончить ее наиболее бесстыдным образом. Как у Достоевского: «Заголимся». Но ведь там это происходит на кладбище.

90-е годы – это был такой «Бобок». Я совершенно не хочу добавлять проклинающие голоса в хор нынешних врагов 90-х, которые, кстати говоря, в 90-е и состоялись и всем обязаны этим «проклятым» 90-м годам. Но все-таки когда я о них вспоминаю, возникает ощущение, что все шло не туда и все больше походило на какое-то издевательство над мечтой.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
По какой причине у Николая Гоголя и Виссариона Белинского завязалась переписка?

Он возник, потому что Белинский не читал второго тома «Мертвых душ». Вот, понимаете, какая штука? У Михаила Эпштейна, очень мною любимого, у него есть очень зрелая мысль о том, что художника всегда можно уподобить беременной женщине. Надо очень его беречь. Потому что мы не знаем, что он родит, что там внутри. Мы не знаем будущей судьбы этого ребенка, но можем его изуродовать в утробе. Белинский реагирует на «Выбранные места…», и это понятно. Но вот, к сожалению, почти никто, даже Игорь Золотусский, предпринимавший попытки реабилитировать эту книгу, они не проследили соотношения, сложного соотношения между этой книгой и вторым томом «Мертвых душ».

Мне представляется, что второй том…

Зачем Николай Гоголь написал «Тараса Бульбу»?

Ну, естественным образом это такая попытка изобразить жестокий мир, жестковыйный мир отца, который ломают сыновья. Попытка как бы реинкарнации Гоголя — это Бабель, тоже на южнорусском материале, который написал ровно такую же историю Тараса Бульбы, только в функции Тараса там Мендель Крик, а вместо Остапа и Андрия там Беня и Левка. Это два сына, один из них более сентиментальный, другой более брутальный, которые пытаются в жестковыйный мир отца, довольно страшный, привнести какую-то человечность. Но ни у того, ни у другого это не получается, и они оба обречены.

Это такая попытка христологического мифа, попытка переписать христологический миф на материале Запорожской Сечи. Для меня,…

Как вы относитесь к роману «Бумажный пейзаж» Василия Аксенова?

«Бумажный пейзаж» – это такая ретардация. Это замечательный роман про Велосипедова, там героиня совершенно замечательная девчонка, как всегда у Аксенова, кстати. Может быть, эта девчонка самая очаровательная у Аксенова. Но сам Велосипедов не очень интересный (в отличие, скажем, от Малахитова). Ну и вообще, такая вещь… Видите, у писателя перед великим текстом, каким был «Остров Крым» и каким стал «Ожог», всегда бывает разбег, бывает такая «проба пера».

Собственно, и Гоголю перед «Мертвыми душами» нужна была «Коляска». В «Коляске» нет ничего особенного, nothing special. Но прежде чем писать «Мертвые души» с картинами русского поместного быта, ему нужно было на чем-то перо отточить. И…

Что бы вы порекомендовали из петербургской литературной готики любителю Юрия Юркуна?

Ну вот как вы можете любить Юркуна, я тоже совсем не поминаю. Потому что Юркун, по сравнению с Кузминым — это всё-таки «разыгранный Фрейшиц перстами робких учениц».

Юркун, безусловно, нравился Кузмину и нравился Ольге Арбениной, но совершенно не в литературном своем качестве. Он был очаровательный человек, талантливый художник. Видимо, душа любой компании. И всё-таки его проза мне представляется чрезвычайно слабой. И «Шведские перчатки», и «Дурная компания» — всё, что напечатано (а напечатано довольно много), мне представляется каким-то совершенным детством.

Он такой мистер Дориан, действительно. Но ведь от Дориана не требовалось ни интеллектуальное…

Почему в фильме «Сердце Ангела» Алана Паркера дьявол назначает детективу встречу в церкви? Есть ли здесь параллели с «Вием» Гоголя?

Знаете, честно вам скажу, для меня непонятна история с «Вием»: почему нечистая сила христианина да в церкви христианской задушила. У Новеллы Матвеевой стихотворение:

Как только подумаю о плачевной
Участи Хомы Брута,
Не столько великого грешника,
Сколько великого плута.

Это гениальное стихотворение, из «Закона песен». Вот как это получилось? Матвеева там дает свой ответ на этот вопрос. Для меня действительно «Вий» (я согласен здесь с Синявским, «В тени Гоголя») — самая загадочная повесть Гоголя. Я не понимаю, почему «Вий» в православной церкви чувствует себя свободным. Может быть, это какой-то отголосок древнерусского язычества, славянского…