Есть порядка тридцати в XX веке великих текстов о превращении человека в животное и обратно. Это и «Цветы для Элджернона» Киза, это и «Война с саламандрами», это и «Скотный двор» Оруэлла, это и «Собачье сердце», которое является своего рода версией «Острова доктора Моро» — антиутопии ещё более кошмарной. Это и «Остров пингвинов» Франса, и «День гнева» Севера Гансовского, это и, разумеется, «Война с саламандрами». В чем история? Капитан ван Тох случайно обнаруживает маленькое, полутораметровое существо, которое очень ловко вскрывает жемчужные раковины. Потом оказывается, что саламандры очень легко выучивают человеческий язык, могут попросить «но-аж», что они мыслят, что у них есть социальная организация, что саламандры этого вымершего вида, в свою очередь, подразделяются на рабочих лошадок, на правителей (политиков, условно говоря), на воинов. И дальше выясняется, что саламандры, научившись за людей делать все, получив от них орудие труда, постепенно начинают их вытеснять. Отнимать у них сначала прибрежные земли, потом затапливать целые материки, первой жертвой саламандр оказывается Англия, потому что это островное государство. А дальше главный герой с облегчением думает, что Чехия так далеко от моря, и вдруг во Влтаве видит голову саламандры. И понимает, что саламандры заполонили мир, но спасти мир может одно: если западные саламандры пойдут войной на восточных и в процессе этого уничтожат мир. Уничтожат друг друга, точнее, а мир тем самым спасется.
В чем заключается пророчество Чапека и его мысль? Можно, конечно, сказать, что в образе саламандр выведены фашисты. Но тогда приходится отвечать: а в чем же саламандры виноваты? Ведь сначала люди сами превратили их в рабов, поработили, дали им оружие, а потом были ими вытеснены именно потому, что саламандры выносливее, в каком-то смысле адаптивнее, солидарнее, безусловно, потому что они могут устроить землетрясение. Мне кажется, что метафора там совсем другая. И эта метафора — основной сюжетообразующий блок, основная фабула XX века. Дело в том, что основной сюжет XX века заключается в том, что историю начинают творить массы. Не одиночки вроде Наполеона, а массы, которые требуют другого стиля управления, которые сами, как у саламандр, начинают выбирать себе вождей, которые нуждаются в вождях, а не в какой-нибудь аристократии или монархии, которые нуждаются в массовой культуре. Это появление масса на арене истории приводит к совершенно другим требованиям, к совершенно другой морали. Пока они саламандры — они очень милые ребята. Пока они Шарики — они прекрасные псы. Но как только их наделили правами и сделали Шариковыми, как только их наделили правами и сделали саламандрами, сделали равными соучастниками истории — мир скорректировался, появились другие требования. Потребовалась другая мораль, мораль массовая.
И пока из этих саламандр, из этой среды, из этих Шариковых выделятся новые аристократы, как к тому все время призывает писатель Александр Мелихов — главный наш сегодня вождь и теоретик аристократизма, за что я его очень уважаю,— пока этого не произойдет, придется отказаться и от традиционной культуры, и от традиционной морали. Да, приходится признать, что миром стали править саламандры, но это неизбежно, потому что, к сожалению, аристократии сходят с исторической сцены. К сожалению, сегодня мир может быть только массовым, и управляться может он только массово. И новые технологии демократические приходят на смену аристократическим. Демократия, к сожалению, и об этом справедливо говорят очень многие, не исключает вождизма, она чревата вождизмом. ещё у Синклера Льюиса, насколько я помню, в романе «У нас это невозможно» как раз доказывается такая идея, что проголосовать за фашизм демократическим путем — это милое дело. Разговоры о том, что демократия исключает вождистскую систему после 1933 года, извините, недействительны. Поэтому XX век ответил на прямой вопрос: как только массы начинают участвовать в истории, целые социумы обязаны пройти через детскую болезнь фашизма и заражаться ею будут и самые упертые демократии — такие, как Америка.
Одна надежда — у Чапека она понятна,— что западные саламандры пойдут войной на восточный и самоуничтожатся. Но надеяться на это мог наивный европеец. Дело в том, что случилось иначе. Условно говоря, два тоталитарных общества действительно пошли войной, одно из них победило, достигло нового уровня сложности и не выдержало этого нового уровня сложности. Вот в этом-то и катастрофа. Оно опять взорвало себя изнутри.
Ведь что такое саламандра? Это не фашист, это необязательно рабочая лошадка. Это просто человек толпы, человек массы, если угодно, новая эволюционная ступень. Я понимаю, как рискованно то, что я говорю, но я ведь излагаю роман Чапека. Проблема в том, что саламандры поумнеют рано или поздно, что саламандры перерастут свое массовое состояние. Вопрос в том, не вытеснят ли они людей? Потому что они меньше боятся работы, потому что они менее прихотливы, потому что они более адаптивны. Сегодня то, что происходит с беженцами, то, что Восток хлынул на Запад,— это та же самая проблема. Это та же самая война с саламандрами, ведь саламандры использовались как гастарбайтеры с самого начала. И вот разговоры о том «а не хлынут ли на нас восточные орды?»… Нет, восточные орды на нас, конечно, хлынут, дальше они начнут умнеть и вырождаться и будут смыты чем-то новым. Не есть ли это главный сюжет в истории человечества? Не есть ли это главный архетип в человеческой истории, который проследил Чапек?
Другое дело, что для таких периодов, как нашествие саламандр, как раз и характерны периоды, о которых я все время говорю: периоды тотальных гражданских войн и разделение человечества на малое стадо и большое сообщество. Спасение у малого стада только одно — сделаться невидимыми для большинства. Поэтому саламандры пусть эволюционируют своим путем, а мы должны пережить свой эволюционный скачок. Иначе они нас вытеснят. Такова мораль Чапека, другой нам не дано.
